ЦБ 24.02
USD 64.3
EUR 69.42

Панкратов-Черный: «Я за год предсказал взятие Белого дома»

Кино присвоило ему амплуа комедийного актера. На экране он ярок, эмоционален и частенько выглядит легкомысленным. В реальности он не менее ярок, но рассудителен и глубок.

13 января 2011, 17:37

«Мы из джаза», «Зимний вечер в Гаграх», «Где находится нофелет?», «За прекрасных дам!», «Ребенок к ноябрю», «Жестокий романс»… Кино присвоило ему амплуа комедийного актера. На экране он ярок, эмоционален и частенько выглядит легкомысленным. В реальности он не менее ярок, но рассудителен и глубок, как человек, жизнь которого никогда не была легкой. Ни бешеная популярность, ни тяготы судьбы не привнесли в его манеру общения снобизма.

– Александр Васильевич, вы любите бывать в Петербурге?
– Да, с удовольствием приезжаю. Вообще люблю Петербург: у меня же здесь предки, четыре поколения служили в охране царей.

– А как же Алтай, откуда вы считаетесь родом?
– Дед мой был офицером царской армии, вот и сослали его в 27-м году в Сибирь. У меня вся семья это прошла: трех дядек расстреляли, трое отсидели черт знает сколько, в штрафных батальонах отвоевали, потом опять лагеря… По 25 лет, а дядя Терентий 27 лет отсидел… Кстати, с вашим Георгием Степановичем Жженовым. Так что им было и на зоне о чем поговорить — о Петербурге… Дед мой был как бы основателем деревни, где я вырос: было в ней дворов пятьдесят. Три немецкие семьи, две польские, три еврейские, с Украины много было сосланных, ну, и казаки.

– Мирно жили?
– Очень. Иногда по пьянке были только споры, помню. В праздник все собираются за одним столом, напиваются и начинают: «Ладно, я сюда в 27-м году сослан, но ты-то, вражина, сюда в 37-м попал…» Когда после войны бендеровцы появились, разговор такой стал: «Ну вы-то уж точно враги конченые». Но когда случалась беда, например, пожар, все распри забывались и все шли на выручку друг другу. Мама мне рассказывала, что когда меня родила на сорок первом году жизни, у нее молоко пропало. Так соседка стала моей молочной мамой…

– В спектакле «Надоело бояться», который часто играете в Петербурге, вы рассказываете о своей родной матери?
– Мама очень болела. Она надорвалась: непосильный был труд. Чуть ли не с первого месяца войны она пошла в железнодорожные войска. Я правду в спектакле рассказываю: мама тогда похоронила моих брата и сестру — Толю и Лидочку. Получилось так: они везли полушубки из Ашхабада, где мама детей и продукты им оставила. Думала, что через неделю, полторы вернется. Лидочке было шесть, а Толику девять. Продукты у них кончились, и они боялись попросить что-нибудь у соседей турк менов. Дети боялись стариков в чалмах, с бородами, вот и пошли по помойкам кормиться, съели что-то, отравились. Мама приезжает, а дети мертвые… В 1959 году маму реабилитировали, и мы переехали к ее сестре Марине Алексеевне Козловой, которая отсидела в сталинских лагерях 18 лет. Она жила в Кемеровской области, а там можно было нам с сестрой дать образование.

– Советчину много ругают в новейшей истории. Вы, значит, тоже?
– Нет. Я даже на творческих вечерах говорю «Я благодарен советской власти за то, что моя семья оказалась на Алтае».

– С юмором благодарите?
– Без юмора. Конечно, печально, что большевички пошалили так, что России-матушке мало не показалось. Это страшно. Но много было и хорошего. Я, правда, никогда не был ни пионером, ни комсомольцем, не знаю, что такое пионерские лагеря. Зато знаю, что такое другие лагеря. Вырос среди них, среди заключенных. Мне кажется, что у России во все века какой-то свой крест, определенный...

– А вы верующий человек?
– Да. Даже имею два церковных ордена: орден Чести и орден Святого Владимира. Орден Чести — за то, что когда был очень богатым, много вкладывал в восстановление храмов, а орден Святого Владимира — за мой стих, которым открывался храм Христа Спасителя в Москве. Музыку к нему написала Луиза Алексеевна Хмельницкая, старшая сестра Бориса Хмельницкого. Она композитор прекрасный, а Иосиф Давыдович Кобзон исполнял «Господи, дай же нам волю». Федосеев дирижировал сводным симфоническим оркестром, Минин — хорами. Я этим очень горжусь.

– Правда, что «добавочку» к фамилии — Черный — вас заставили взять?
– Правда. Да и Панкратов не моя фамилия: я Гузев по отцу. А первый муж мамы, который был офицером разведки и пропал без вести в Японии в 46-м году, был Панкратов. Он не был репрессирован, и мама, чтобы нас не преследовали, дала Зинке, моей сводной сестре от него, и мне фамилию Панкратовы. А когда я во ВГИК поступил, там уже учился племянник великого оператора Тиссе (это который «Броненосец Потемкин» снимал) — Александр Панкратов. Он был старше меня, операторский факультет закончил, на телевидении работал, но оператора так из него и не вышло. И он пришел к Таланкину на режиссуру. Вот, чтобы нас не путать, и попросили.

– Как режиссер вы менее известны, чем как актер…
– Мои учебные работы хоть и вывозились на фестивали да конкурсы, награды им раздавали, сам я был «невыездной». Восемнадцать наград, половина из них международных, а я под колпаком у КГБ был за стихи свои. Как самый молодой участник владимирского семинара, который вел Павел Антокольский, я познакомился с Николаем Михайловичем Рубцовым, Беллой Ахмадулиной, Ларисой Васильевой, Риммой Казаковой (она меня и в Союз писателей принимала). Я воспылал, бросил горьковское театральное училище, ушел в университет на филфак, откуда через полтора года меня за одно стихотворение вышибли: нашли во мне антисоветчика. Слава Богу, педагоги в училище, откуда я ушел со второго курса, меня вернули… Бог вел, наверное: закончил все-таки, проработал в Пензе в театре три года… А после ВГИКа я снял четыре фильма: «Взрослый сын», «Похождения графа Невзорова», «Салон красоты» и последняя работа — «Система ниппель».

— Почему «последняя»?
– Так вышло, что меня привлекли в комиссию, дававшую заключения на сценарии молодых сценаристов. И мне попалась в руки легкая комедия «Идиот 90-х», написанная студентом Володей Зайцевым — сейчас известным режиссером. Идея мне понравилась. Как раз перестройка, Ельцин к власти пришел. И снял я трагифарс вместо комедии гайдаевского направления. Окружение Ельцина фильм посмотрело и заявило, что лента — удар по нашей демократии. Так уж получилось, что за год до взятия Белого дома я все предсказал. Анатолий Борисович Кузнецов в темно-синем костюме залезал в моем фильме на танк речь читать. И через год — на тебе, в таком же костюме Ельцин на танк полез. Восемь лет фильм пролежал на полке. Меня это очень обидело, и я после этого понял, что идет какое-то неправильное толкование демократии при наличии негласной цензуры. После «Системы» я к режиссуре не возвращался, а сейчас подумываю. Хотя нет драматургии — основы кинематографа, и в кино много случайных людей. У кого есть деньги, тот и пришел. Открыли заглушку американского кино, и началось по дражание. Своего ничего нет, национальные корни кино теряются. За душой ничего нет. Вот Аль Пачино в одном из интервью цитировал Чехова, Достоевского, Шекспира. Образованный же человек. А у наших пустота.

– Откуда вы знаете, что «много случайных людей»?
– Вот меня приглашают в сериал, где я должен играть профессора международного права. И я спрашиваю режиссера, какие у меня отношения со студентами — с этим, этим, этим. А она мне говорит: «Ну, Александр Васильевич, вы же человек опытный: придумайте сами…» У меня челюсть отвисла прямо. Спрашиваю: «У кого режиссуру заканчивали?» А она мне: «Я не режиссер, а журналист». И ей доверяют снимать сериал о молодежи, без образования. Фантастика какая-то. Когда я учился, у нас преподавали Ромм, Дзиган, Герасимов, Кармен. Вот профессора! Дзиган («Мы из Кронштадта» он снимал) на неделю нам расписание составлял, когда у кого из мастеров мы лекции слушаем. И мы так и учились у всех сразу. А ныне педагоги приходят, мастерскую со студентами на ключ, и о чем они там болтают, чему учат — никто не знает. А ведь режиссер, который не знает, на каком языке надо разговаривать с актерами, смешон.

Беседовала Екатерина ОМЕЦИНСКАЯ

Комментарии

Comments system Cackle