ЦБ 18.07
USD 62.95
EUR 70.56

Столичный примитивизм с прибамбасами

Премьеру по Мольеру четыре года назад выпускали с Максимом Сухановым в роли Тартюфа. И тогда же кто-то из столичных критиков напророчил – мол, если вместо этого актера появится кто другой, то и спектакль будет иным. Ныне слово материализовалось, хотя большая заслуга в обновленной трактовке спектакля принадлежит, пожалуй, недавним событиям «новейшей московской истории».

28 января 2011, 15:17

Премьеру по Мольеру четыре года назад выпускали с Максимом Сухановым в роли Тартюфа. И тогда же кто-то из столичных критиков напророчил – мол, если вместо этого актера появится кто другой, то и спектакль будет иным. Ныне слово материализовалось, хотя большая заслуга в обновленной трактовке спектакля принадлежит, пожалуй, не Андрею Соколову, играющему нечто поперек собственной органики, а… недавним событиям «новейшей московской истории».

 

Освежим сюжет. Поселившись в доме богача Оргона (Александр Сирин), ханжа Тартюф неожиданно для домочадцев начинает оказывать на отца семейства сильнейшее влияние. «Зомбирование» Оргона заканчивается тем, что он готов отдать за проходимца (впридачу к уже отписанному Тартюфу дому) даже собственную дочь. Но согласно законам классицистической комедии, порок вовремя выявляется и подлежит наказанию: все счастливы.

 

Постановщик заранее предупреждает зрителей о значительных расхождениях мольеровской пьесы с тем, что творится на сцене – словосочетание «по мотивам» является, безусловно, для режиссера отступным. Никакого хрестоматийного ханжества Мирзоев в главного героя и вовсе не заложено. Вообще непонятно, чем же этот Тартюф взял за живое Оргона, который его поит, кормит, «подкладывает» под него дочь и даже жену. То он пялит на себя женскую юбку, то, напротив, откровенно снимает штаны, то надевает камзол с имитацией горба, то, подобно йогу, обнаженной спиной прикладывается к ложу из острых кольев. В сцене соблазнения жены Оргона (Эльмиру играет Анна Большова) Тартюф гоняет бедную женщину по телескопически складывающимся ступеням и приманивает ее сахарком. Самому Оргону Тартюф льет на ладонь расплавленный свечной воск, получая взамен обещание о передаче недвижимости во владение…

 

Создается впечатление, что герой просто нагло испытывает терпение членов семьи, которым лжет прямо в лицо и над которыми открыто изгаляется. Хотя столь богомерзкая рожа, какую создает актер (отчего-то вспоминается Джингль Олега Басилашвили из «Пиквикского клуба Георгия Товстоногова), вполне может быть парадоксально притягательной: паясничает, кривляется и юродствует этот нарочитый Тартюф мастерски. Удивительно, но ассоциативные параллели с Фомой Фомичом из «Села Степанчикова» и крошкой Цахесом напрашиваются сами собой. Впрочем, на родство Тартюфа с героем Гофмана есть и прямой намек, когда в финальных сценах Тартюф появляется в длинноволосом парике, который Эльмира расчесывает на нем большим гребнем. Тартюф жмурится и чуть ли не мурлычет от удовольствия, прямо как Циннобер под гребнем феи Розабельверде...

 

Увы, помимо ассоциаций спектакль вызывает множество безответных  вопросов. Например, зачем надо было так вольно обращаться с текстом Мольера, то разбавляя его отсебятиной, то наполняя слова абсолютно притянутым за уши смыслом? Что означают «подтанцовки» семейства Оргона на втором плане и зачем нужно вовлекать в действие безмолвного монтировщика сцены? Почему Оргон таскает за ноги свою дочь, а горничная Дорина (Елена Шанина) моет пол ее свадебным платьем? Что за бредовая идея материализовать намек на близость между Тартюфом и Эльмирой в виде липнущей к рукам обоих красной пластической массы, которую они передают друг другу? Подобных «вставных номеров», включая арию Тартюфа, как ответ на вопрос «Что он тут пел (в смысле «врал» - по тексту)?», в спектакле хоть пруд пруди… Но искать в них смыслы, оказывается, бесполезно.

 

Заключительные сцены, вызывая сначала космического масштаба недоумение, все разъясняют. Герои, наряжающие новогоднюю елочку, катаются на коньках, обсуждая человеческий и финансовый крах Оргона. С учетом того, что нативный стихотворный текст здесь заменен на прозу Михаила Мишина, бедняга Мольер должен переворачиваться в гробу. Предположение это становится тем вернее, чем яснее понимаешь, что всю историю Тартюфа на сцене в течение пятнадцати минут сводят к… недавнему лужковскому краху («семью никто не выгоняет, но дом освободите»).

 

Недвусмысленность, с которой герои оговариваются, называя праведников  правозащитниками, признаются в том, что «мы ныне строим государство правовое» и интонационно напирают на слова «король  - оплот законопорядка», «король продумал все» и «надлежащий вывод мы сделали: да здравствует король!», изумляют пошлой, грубой для Петербурга прямолинейностью. В довершение бедлама пристегнутому приставом к креслу Тартюфу дают сахарку, надевают на него детскую шапочку и, резвясь, окружают хороводом, сквозь который он обращает свое улыбающееся лицо к зрителям. Вот теперь объясните кто-нибудь, зачем же два с половиной часа надо было зрителям голову морочить?

 

Екатерина ОМЕЦИНСКАЯ

Комментарии

Comments system Cackle