Как встречали в Ленинграде первый мирный Новый год

Историю эту мне поведали два моих наставника, два журналиста: бывший тассовец, а затем всю жизнь газетчик И. Анцелович и верный рыцарь радиорепортажа Л. Маграчев. Оба мне рассказывали эту историю независимо друг от друга, и по-своему.

Впрочем, все по порядку. Приближалось 31 декабря 1945 года, вот-вот часы должны были известить о том, что на нашей земле начался впервые с 1940 года мирный год! Надо было дать на радио какой-то небывалый репортаж или беседу… Не стану вникать в спор, кто, когда и что детально придумал, но оба журналиста отправились в ЛенгорЗАГС и стали донимать сотрудниц просьбой дать им несколько адресов ленинградцев и ленинградок максимально старших возрастов, переживших блокаду. Вопреки опасениям моих наставников, пошли данные не только о 80- и 90-летних, но и о столетних! Это не Кавказ, а едва оправившийся от неимоверных испытаний город на Неве.  Журналисты похлопали друг друга по плечу, взбодрились и помчались в Дом радио за трофейным магнитофоном. Эта «бандура», как ее называли оба, весила около центнера. Значит, нужны были санки, широкие, дворницкие (я, послевоенный мальчишка, такие помню!). Их удалось достать в соседнем доме под солидный залог, дворничиху еле уговорили.

И вот дорога дальняя началась. Санный след по Невскому вьется. Зима нежная, мягкая, пушистая — первая такая на памяти! Меняются местами: то один впереди, то другой. Вдохновение над ними витает и в пути помогает. Лиговка, поворот, и опять скорость набирают, друг друга погоняют до Обводного канала. Нашли дом, подъезд, квартиру. Двор, черный ход, подслеповатая лестница. Нет, чтобы один у саней остался, а другой на разведку пошел -оба в обнимку с МАГом потащились!..

Звонок не работает. Колотить стали. Открывается дверь, на пороге женщина средних лет с девочкой маленькой на руках.

Объяснили репортеры, что, как да почему, склонила голову женщина:

— Опоздали вы, люди добрые: две недели схоронили мы нашу (уже с годами не помню, забыл имена, пусть будет Пелагея Андреевна в память о другой чудесной старухе-блокаднице!) Пелагею Андреевну! Всю войну мы как семья одна, как родные… Да вы проходите! Есть у меня немного каши. Пар от вас идет! Устали да промерзли…

Тут мои наставники сцепились: «Ты почему второй адрес для подстраховки не взял?». А тот ему в ответ «А ты почему?». Стоят они, тяжело дышат. Наконец, за добрые слова поблагодарили соседку столетней долгожительницы и вдруг…

Одновременно пришла им в голову мысль:  А ведь дружила же с кем-то долгожительница наша ленинградская, а не только соседствовала? Спросили. Улыбнулась женщина, подвела их на лестничной площадке к окну, на свет в окошке на третьем этаже флигеля показывает: «Как же, как же, дружила (тоже забылось за давностью лет, пусть будет Настасья Алексеевна)  с Настасьей Алексеевной. Вон она там живет, только не сто ей лет, а сто три годочка весной разменяла!».

Репортеры обомлели и кубарем скатились вниз по лестнице. Как они волокли «бандуру», оба мне вспомнить не могли. На стук открыла старуха в ватнике и платке, крепкая, плотная, злая как черт:

— Ах вы, пьяницы паршивые! Я вам сказала, нет у меня ни капли, и не просите! Шастают тут!

Принялись наши горемыки объяснять суть дела. Смягчилась бабушка, дверь растворила и даже помогла «бандуру» втаскивать, несмотря на возражения рыцарей пера и микрофона. «Да, были люди в наше время», — хочется повторить слова Лермонтова из «Бородино». Воистину удивительное поколение было! Земной ему поклон и вечная за все благодарность.

— Радио мы любили и любим, особенно наше, ленинградское, блокадное. Вы нам как свет в окне! Давайте, что надо, и говорить тут куда?

Все мои ветераны ей объяснили, в розетку МАГ подключили, сказали несколько вводных слов и завершили тираду так: «А теперь мы предоставляем слово нашей ленинградке такой-то и такой-то, недавно отметившей свое стотрехлетие!!!».

Бабушка сказала просто, коротко, резковато и сильно. Голос у нее был не дребезжащий, не тихий, а командирско-бригадирский — жизнь такая, всему научила, в том числе мужиками командовать.

— А ну, теперь за стол, детушки! Картошка есть в мундире, чай с малиной сухой да сахарком колотым…

Поклонились журналисты своей спасительнице, взяли картошку в карманы, извинились за спешку и попросили радио слушать через часок-полтора.

— А оно у меня и так всю блокаду не выключалось! Ну да ладно, в добрый путь! Извините, что встретила вас руганью. Не поминайте старую лихом!

Вспоминали ее мои репортеры всю жизнь самыми сердечными словами. А тогда, не чуя под собой ног, постоянно меняясь (переднему-то тяжелее было) вырулили они на Лиговку, согревая руки все еще теплыми картофелинами. Поднимались тяжко: и усталость сказалась, и нервное напряжение, но стоило только на часы взглянуть, как силы возвращались.

В аппаратной их не цветами встретили, а бранью (где шляетесь, времени в обрез), проверили запись, кивнули головами, сверили часы и за несколько минут до включения Москвы дали в эфир голос стотрехлетней Настасьи Алексеевны:

«Дорогие ленинградцы! Блокадники мои! Города защитники! Те, кто вернулся домой и те, кто наш город восстанавливать приехал! С новым годом вас поздравляю, первым мирным, не военным, не блокадным! Верю, что жизнь у нас теперь на лад пойдет, что все образуется. Вот меня, столетнюю старуху, Гитлер уморить хотел! А где он теперь, Гитлер этот? В яме выгребной! А я вас с Новым годом поздравляю и вы меня все слушаете, и я в своей комнате — тоже…!».

Смотрят друг на друга мои ветераны. У них в глазах слезы блестят. Глотают они эти слезы и бабкину картошку.

Ну, все к ним, конечно, с поздравлениями! Вот это репортаж так репортаж! Никто такого не придумал!

… Над вступившим в 1946-й год Ленинградом величаво зазвучали куранты. Усилился снег, такой же радостный и добрый, как днем и поздним вечером. У главной елки, у Гостиного двора плясали ленинградцы всех возрастов. Эти кинокадры успели заснять другие энтузиасты и подвижники, наши кинохроникеры, и они, эти кадры, вошли в документальный телефильм «Год 1946-й» — кинолетописи нашей эпохи.

А мне особенно все это дорого: и потому что я знал и любил авторов этого репортажа, и автора сценария фильма «Год 1946-й» драматурга и прозаика Эдуарда Талунтиса, и потому что я коренной ленинградец, сын блокадника и защитника города на Неве, и потому что 1946 год — год моего рождения. Всего-навсего…

Николай Сотников

   Действующие лица этой истории:

Израиль Анцелович  (1905-1977) — репортер, очеркист. Провёл всю блокаду в осаждённом Ленинграде. Работал в Ленинградском отделении ТАСС.

Лазарь Маграчев (1914-1988) — радиорепортер, очеркист, фронтовой корреспондент. Вел кружок радиорепортажа при Ленинградском Доме журналистов. Автор книги мемуаров о Ленинградском радио в годы блокады.

Фото: pixabay.com