Осколки времени художника Владимирова

В прошлом номере «КУРЬЕР-МЕДИА» мы рассказали, что городские власти приняли решение увековечить память художника-баталиста Ивана Алексеевича Владимирова, установив мемориальную доску на фасаде дома 51 по Пионерской улице. К сожалению, его имя не так на слуху, как имена Репина, Крамского, Айвазовского, собрата по батальной живописи Верещагина. Мы решили исправить эту историческую несправедливость и немного рассказать о художнике Иване Владимирове.

В гуще военных событий
Этого художника, внешне больше похожего на бравого офицера, чем на живописца, с юности тянуло к жизни, пропахшей порохом и солдатским потом. Еще студентом Петербургской академии художеств по классу батальной живописи каждое лето Владимиров с бесстрастностью военного корреспондента фиксировал Кавказскую войну. А потом — парижское ученичество у художника-баталиста Эдуарда Детайля, и вновь — уже будучи сотрудником популярных журналов «Нива» и «Огонек» — он устремляется в гущу военных событий.

С карандашом и кистью среди штыков и пушек (так, кстати, называется одна из его картин) Владимирова можно было увидеть на фронтах Русско-японской, болгаро-турецкой войн и, конечно же, Первой мировой.

Он даже в мирном поселке Келломяке на Карельском перешейке под Петербургом, где жил с женой и двумя дочерьми в 10-е годы ХХ века, нашел себе настоящее мужское дело — вошел в состав Келломякского пожарного общества.

Летописец блокады
Как некогда 63-летний Верещагин устремился на Русско-японскую войну, так и 72-летний Иван Владимиров хотел быть на передовой Великой Отечественной.
«Жизнь в городе забурлила еще сильней; у всех, как и у меня, гнездились мысли — как бы я мог внести свою долю в защиту Родины, — писал художник в своих блокадных заметках. — О поступлении добровольцем и мечтать не мог: мои 72 года и неуверенность походки сразу лишали меня надежды на какую-либо активную помощь подобного рода, и я решил все силы направить по линии искусства. Буду зарисовывать композиции всех моментов, какие встретятся мне и о каких я буду читать или слышать правдивые описания и рассказы».

13 тетрадей убористым четким почерком заполнил Владимиров, каждый вечер бесстрастно, как печально знаменитый блокадный метроном, записывая факты повседневного быта ленинградцев, вплоть до цен на блокадном рынке 1942 года: «пачка папирос — 25-30 руб., коробка спичек — 15-20 руб., 100 г сахарного песка — 200 руб., конфета — 25 руб., курица — 500 руб.». И конечно же, он не расставался с альбомом и карандашом, даже когда во время бомбежек рушились дома и гибли люди. Названия его работ говорят сами за себя: «Жертвы фугасной бомбы. Работа пожарных»; «Блокадные похороны»; «В дни блокады. У “буржуйки”»; «На подступах к Ленинграду. Танки не пройдут». И вновь, как в далеком 1914 году, ему пришлось зарисовывать скорбную очередь за хлебом…

Красота вопреки всему
Неутомимый Владимиров всегда был в эпицентре событий. Он будто не с кистью и холстом, а с современной камерой документирует свидетельства времени: вот «Снятие царских гербов “Долой орла!”», вот «В. И. Ленин на митинге», «Взятие буденновцами Мелитополя». И тут же — альбомные зарисовки: солдаты, топчущие фарфор и вспарывающие картины в особняке или берущие штурмом лавку «Виноторговля», тут же «бывшие», бредущие по Знаменской площади (ныне площадь Восстания) с кружками кипятка, и раздирающие на кровавые куски павшую лошадь голодные петроградцы…

Но даже в страшные революционные годы он успевал замечать красоту окружающего мира — поразителен в этом смысле его холст «Гало-свечение над куполом Исаакиевского собора в Петрограде 18 февраля (2 марта) 1920 года». В эти дни Петроград торжествует — большевики берут под свой контроль Архангельск и Мурманск, Президиум Высшего совета народного хозяйства утверждает Государственную комиссию по электрификации России (то самое знаменитое ГОЭЛРО), а Иван Владимиров изображает природное явление, вызванное преломлением и отражением света ледяными кристаллами, взвешенными в воздухе. Так уставший солдат в затишье перед боем наслаждается кратковременной передышкой, вслушиваясь в шелест листвы, пение птиц, чтобы потом опять взяться за оружие, кисть, карандаш…

Удар по мазилкам
Баталист, очеркист от живописи и, главное, истовый реалист, Иван Владимиров умел воевать и на художественном фронте. Однажды, в 1911 году, когда Петербург увлекся кубизмом, супрематизмом, футуризмом и, по словам Владимирова, «прочей декадентщиной», он предложил для выставки модернистской живописи «Салон» свои работы, но был отклонен: «Вы, кажется, деятельно-активный участник правых выставок… академической… передвижной… Нет! Нет! Вы человек старой гнилой школы. Нам работ Владимирова не надо!.. Прощайте!». Хитроумный художник в тот же вечер принялся за работу и через несколько дней под псевдонимом «Карлъ Флинта из Хельсинки» послал на выставку портреты белокурой финки-пастушки, старика-финна, тащившего большую рыбину, и холст с пятью красногрудыми снегирями, сидящими на ветвях рябины на фоне зимнего заснеженного леса. И все они были написаны в духе «декадентщины». Картины не только приняли с восторгом, но и обласкали в прессе, они были тут же раскуплены. И только в конце выставки Владимиров письмом в газету разоблачил всю интригу. Скандал вышел ужасный. Но коллеги-реалисты юмор художника оценили по достоинству — Илья Репин тотчас же из родных «Пенат» отправил Владимирову письмо: «Дорогой Иван Алексеевич! Спешу приветствовать Вас за Вашу великолепную шутку над нахальными мазилками и жалкими пигмеями, вообразившими себя новаторами нашего родного искусства. Ваша шутка нанесла убийственный удар по всем декадентам и прочим мазилкам — врагам реализма в живописи». Резонанс от шутки Владимирова был столь силен, что «Салон», несмотря на обещание устроителей, на следующий год так и не открылся…

Ольга МАШКОВА