Василий Лановой: "Сегодня надо уметь огрызаться"

В первый раз Василий Лановой попал в Ленинград в 1954 году — на кинопробы. И едва ли не сразу же пошел на Дворцовую площадь. Молодого актера поразили бесконечные просторы города, его державность.

– Шла бабусенька одна, — вспоминает актер, — и я ее спросил, указывая на Неву: «А скажите, пожалуйста, как называется вот эта речка?» Как она разгневалась, лапонька! Какая гордыня в ней поднялась! Она просто запрезирала меня. Это надо было видеть. Вот эту гордость за свой город я запомнил на всю жизнь.
Любовь Ланового к Петербургу самым естественным образом соединилась с любовью к поэзии — в результате возникла программа «Посвящение Петербургу», которую Василий Лановой с Ириной Купченко представят 18 февраля на сцене БДТ им. Товстоногова.

«Це погано, а це гарно!»
– Василий Семенович, в театральном институте вы заведуете кафедрой художественного слова. И, насколько я знаю, в Год русского языка много ездили по разным странам, так сказать, пропагандируя нашу классику.
– Да, для меня русская классика — это первооснова нашей духовности. И художественное слово в условиях дефицита культуры и духовности — не роскошь, а необходимость. А Пушкин для меня и вовсе российская национальная идея! Недаром же кто-то мудрый заметил: «Когда в России все хорошо, Александр Сергеевич — наш флаг, а когда начинаются беды, он превращается в фундамент и якорь государства». Мне говорят: XXI век будет уже без Пушкина. Но скажите, кто может хотя бы приблизиться к нему, чтобы его заменить? Есть старая мудрость: чтобы строить новый дом, необязательно крушить старый. Нам говорят: прошло время, многое изменилось. Это так. Но мы-то остались прежними. И мечтаем мы о том же, о чем пушкинские герои.
Поэтому в «Щуке» я своих студентов приобщаю к культуре по мере возможностей.

– Это прозвучало так, будто вы едва ли не насильно это делаете.
– Да, я их буквально ломаю: «Будет классика. А иначе — без меня». И мы с ними обязательно ставим «Войну и мир», Пушкина, Достоевского, изучаем поэзию. А иначе они ставили бы всякую чушь современную.

– Но ведь и вы не с пеленок были высокообразованны.
– Да, мой первый учитель по сцене Сергей Львович Штейн (театральный режиссер и педагог, создатель и руководитель театральной студии Дворца пионеров ЗИЛа. — Прим. авт.) мне сказал: «Вася, тебе надо поднабраться ума-разума, получить хорошее образование, приобщиться к культуре — очень ты серый, необразованный!» Поэтому я поступил в университет на журналистику.

– Ага, хотели быть журналистом.
– Ни в коем случае. Это был железно рассчитанный шаг — вначале поступить в университет, а потом обязательно уйти в театральный институт.
Дело в том, что я из очень простой семьи, у меня отец и мать — крестьяне, бежавшие в 1931 году от голода из Украины в Москву. Они были малограмотными, на двоих окончили три класса. Мама крестик ставила до конца жизни или подписывалась: «Ланова» — как курица лапой. Но при этом мои родители обладали той природной сутью человеческой, нравственной, которая выше любого образования. И когда мне мама четко говорила: «Це погано, а це гарно!», для меня все становилось на свои места.

«Цена жизни — другая»

– Глядя на своих студентов, вы не раздражаетесь от их инфантилизма?
– Только тупица может не жаловать молодое поколение! Молодёжь нельзя не любить — это всё-таки наше будущее. Молодежь сегодня, конечно, другая, нежели мое поколение. Как заметил один очень мудрый человек: «Вася, никогда твои сыновья не будут такими сильными, как ты, потому что у тебя были война и голод. У тебя и у твоего поколения были невиданные трагедии и невиданные победы». Моё поколение — военное, послевоенное — видело много такого, что мгновенно превращало мальчишек и девчонок во взрослых людей. Это было страшное время, и поэтому цена жизни другая, нежели сейчас. Вспомните Николая Островского. Слепой инвалид с диагнозом «окостенение позвоночника», а с какой силой убеждения писал: «Жизнь дается человеку один раз. И прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно…».

– Но в то же время вы ведь не хотели бы тяжелой жизни вашим детям, даже во имя того, чтобы их характер закалился…
– Конечно. Но потакая своим детям, желая только добра, мы лишаем их сопротивляемости, которая будет необходима им в будущем. Выходя во взрослую жизнь, человек зачастую начинает жить двойной жизнью. Он не может быть таким, каким, возможно, хотел бы быть, — его съедят мгновенно. Сегодня надо уметь огрызаться, давать сдачи. И вот здесь и происходят ужасные катаклизмы с нравственностью, с душой. Особенно в такие переходные моменты, как сейчас.
Мы при советской власти не думали о будущем, не наступали никому на горло, в этом не было никакой необходимости. Мы были уверены, что все будет прекрасно, что государство за тебя отвечает. Работали, получали достаточно. И нас не разъедала эта неистовая ненасытность, которая сегодня существует.

Детей за кулисы? Не пускать!

– В спектакле «Последние луны», который вы с Ириной Петровной покажете в Петербурге на гастролях театра  им. Вахтангова, ваш герой поднимает тему одиночества. Вам оно близко?
– Здесь скорее не тема одиночества как такового, которое может быть в любом возрасте. Речь идет о старости, отношений с семьёй, с повзрослевшими детьми. Вот это мне близко, потому что в силу своей занятости я двух своих сыновей вижу крайне редко.

– Как-то вы признались, что ваши сыновья брезгливо относятся к актерской профессии…
– Да, мы с Иришей (Ирина Купченко — жена Василия Ланового. — Прим. авт.) очень счастливы, что они не стали актерами. Мы четко поняли, что если мы состоялись, то вовсе не обязательно, что это произойдет и с ними.

– То есть вам даже не обидно было, что они так относятся к вашему любимому делу?
– Нет. Абсолютно. Ради бога, они взрослые люди и имеют право на самостоятельность суждений. И почему мне должно быть обидно? Напротив, мы старались уберечь их от театральной заразы, вполне сознательно не пускали детей за кулисы. Сколько там зависти, сколько ревности, интриг! Люди театра способны на такие эмоциональные толчки, на такие враждебные действия, какие редко, пожалуй, встретишь в любом другом институте человеческом. Страшное дело!
И как можно печалиться, что дети не пошли в театр, который сейчас переживает страшную деградацию? Иной раз, уйдя после первого действия спектакля, думаешь только о том, чтобы принять душ.

– Как вы резки, однако!
– Потому что мне больно за нынешнее положение театра. Я учился актерской профессии во времена, когда театру предъявлялись высокие требования — нравственные, профессиональные. И образовательные. И человеческие.
Театр ведь не случайно называли храмом. Так оно и было, когда после революции было создано новое государство, которое практически не имело никаких идеологических подпорок, кроме мечты человечества о всеобщем благе. Нужны были заменители церкви, многовековой носительницы культуры. Им и стал театр. И именно он взывал к милосердию. Для меня это особенно важно. У Блеза Паскаля есть замечательная фраза о том, что все «ничто рядом с проявлением простейшего милосердия к человеку, простейшей любви к человеку». Необходимо всех любить, а иначе все бессмысленно.

Беседовала Елена БОБРОВА
ФОТО ИНТЕРПРЕСС