Александра Маринина отправила Каменскую на пенсию

Спустя три долгих года легендарная Анастасия Каменская вернулась — в новом романе и в новом качестве. Ей, страшно сказать, уже пятьдесят, и теперь она… пенсионерка. Полковник в отставке по выслуге лет, Каменская пытается обзавестись хобби и прочими радостями простой жизни. Но вот бывают ли милиционеры бывшими, об этом мы узнаем, прочитав роман Александры Марининой «Жизнь после жизни».

— Александра Анатольевна, вот вы и вернулись к Каменской — на радость множеству поклонников Насти…
— Да, я свободный человек, надо мной начальников нет. Хочу – пишу про Каменскую, а хочу – пишу про другое. На сегодняшний день моя героиня – Каменская. Ей в этом году 50 лет. И встал вопрос о выходе в отставку, потому что в МВД России полковники служат до 50 лет. Хочу я этого или нет, но я же не могу делать вид, что Насте по-прежнему 34 года. Свой возраст моя героиня стала ощущать еще в романе «Соавторы». То голова побаливает, то близки слезы, то раздражительность, то нервозность. В общем, совершенно нормальная гормональная перестройка, соответствующая тому возрасту, в котором она в тот момент оказалась. А еще, признаюсь, мне хотелось сделать Настю пенсионеркой – мне очень интересна проблематика, связанная с психологией людей, выходящих на пенсию.

— Александра Анатольевна, кто не знает анекдот: «чукча не читатель, чукча писатель». Вы сами заядлый книгочей?
— О, да. У меня с детства огромная библиотека, которая переезжает за мной с квартиры на квартиру.

— Огромная – это сколько?
— Вот с цифрами у меня плохо. Могу только сказать, что когда я переезжала от мамы, книги заняли 43 банановые коробки. А в последние годы книг стало еще больше. Мне нравится процесс покупки с расчетом на отпуск. И еще обожаю перечитывать. Люблю, знаете, подойти к шкафам, открыть стеклянные дверцы и, испытывая душевную приятность, скользить взглядом по полкам, вспоминать эмоциональный вкус от прочитанных некогда книг. Я вижу «Бремя страстей человеческих» Моэма, захватанное-зачитанное, и, прислушиваясь к себе, пытаюсь определить, хочу ли я вновь почувствовать этот эмоциональный вкус.

— А признайтесь, зависть никогда не одолевает? Мол, а я вот так и не могу!
— Это не зависть, а констатация факта, что есть человек, который превосходит тебя как писатель. Я, например, когда читаю Шелдона, думаю: вот бы научиться так писать, так держать читателя в напряжении.  

— Вы дома работаете?
— Нет, в офисе моего литературного агента. Дома не могу писать.

— А я помню, как вы однажды заточили себя в четырех стенах.
— Да, был такой период: после того как я вышла на пенсию, я действительно неделями не выходила из дома. Бродила по квартире, читала, смотрела телевизор, пила кофе…

— Но почему?
— Потому что я всю жизнь находилась на всеобщем обозрении – и дома (детство провела в классической питерской коммуналке, да и потом — с мамой в маленькой квартирке), и, конечно, вне дома. Было ощущение, что за мной следует укоряющий, обвиняющий или просто изучающий взгляд… Я мечтала о норе, в которой можно было бы от всех спрятаться. Всю жизнь жила с мамой и копила деньги, чтобы отделиться. И только за три дня до моего сорокалетия мы с мужем переехали в свою собственную квартиру, где появился наконец-то мой собственный кабинет. И квартира в самом деле была похожа на нору – темная, тяжелая, туда едва проникал дневной свет. В такой квартире есть ощущение надежного укрытия. И я полтора года восстанавливалась. А потом я «напижамилась» и даже переехала в другую квартиру…

— Вас не оскорбляют обвинения, что вы пишете для масс…
— Я этого не понимаю. Каждую свою вещь я пишу не для того, чтобы только рассказать о преступлении, и не о том, как ловко сыщики его раскрыли. Книга для меня – попытка решить этическую задачу, осмыслить драматическую судьбу. И если об этом написано доступно и просто, почему книга сразу попадает в разряд «чтива»?
Я получила очень хорошее образование и воспитание. В детстве родители следили за тем, чтобы я воспитывалась на лучших образцах искусства – театра, литературы, кино, музыки, живописи. И так меня перегрузили искусством с большой буквы, что я поняла: не хочу больше изысканности, безумной тонкости.