Андрей Соколов: "Иногда должно быть больно"

Скучный гостиничный номер. Один мужчина. Две раздраженные женщины. Каждому есть что скрывать от другого. Каждый совершил поступок, последствия которого невозможно исправить. Так выглядит ад в представлении знаменитого французского философа и драматурга Жана-Поля Сартра, сочинившего в свое время пьесу «За закрытой дверью». 22 октября на сцене ДК им. Горького Андрей Соколов и Ирина Алферова представят спектакль по этой пьесе. А накануне приезда актеров в Петербург нам удалось узнать у Соколова, что он думает о своих корнях, о смертной казни и о России в целом.

– Андрей, вы только что гастролировали с этим спектаклем по Америке и Канаде. Часто вывозите его за границу?
–Часто, надоело даже. Но спектакль вызывает интерес, и поэтому было бы странно отказываться от предложений. А за границей что еще хорошо — труппа может погулять, отдохнуть.

– Но судя по тому, как вы это сказали, для вас это не отдых.
– Нет, конечно. Я бы лучше на рыбалку, на охоту…

– Неужели вам не нравится путешествовать? У вас есть возможность ездить по миру, а вы все равно предпочитаете охоту?
– Нет, почему, я люблю путешествовать. Я человек мира, и мне интересно везде.

– Помню, Юрий Соломин говорил, что, когда он попадает за рубеж, не бежит в музеи, а предпочитает присесть на лавочку и понаблюдать за жителями…
– Я его прекрасно понимаю. Вот вы часто бываете в музеях в Питере? А в Москве? Ну, то-то. Хочется просто понаблюдать за чужой жизнью.
…Интересно ведь смотреть на огонь, на воду. На то, как работают другие. Потому что это процесс. Движение. И это завораживает. И в Израиле я каждый раз вижу что-то новое. Это тоже — движение. Я не понимаю, как можно прийти в Эрмитаж и обегать его за один день. Ведь у одной картины можно простоять целый день, как минимум только тогда ты можешь что-то ощутить. Вообще это здорово, когда ты находишься в состоянии такой внутренней, не хочу говорить «медитации», скорее внутренней гармонии, когда ты можешь смотреть на горящую спичку.

– И часто вы находитесь в таком созерцательном умонастроении?
– Нет, но хотелось бы. С другой стороны, если жить так — может затянуть. Нельзя быть в социуме и в то же время быть вне его.

– Только если уходишь в монастырь.
– Тогда ты находишься вне социума. А если ты уходишь в монастырь, оставляя состояния, дела свои и в то же время понимая, что всегда можешь вернуться обратно, — это не уход. Настоящий уход может быть в результате большой внутренней работы, когда ты приходишь к этому осознанно. Таких настоящих отшельников мало.

– Я понимаю, что вы трудоголик, но не возникает иногда желания все бросить и уехать куда-нибудь в теплые края?
– К солнцу, пальмам, белому пароходу… Периодически так и делаю. Кидаю дела и рвусь туда. Но это опасно. Такой расслабленный образ жизни, когда только одна проблема — покушать, — затягивает. Все равно надо возвращаться. Мы же в ответе перед близкими, родными.

– А то, что замучает ностальгия, не опасаетесь?
– Эмигрантская тоска возможна только тогда, когда не рубятся полностью концы. А это надо делать, если ты решил уехать навсегда. Тогда надо начинать жить по другим законам, вписываться в другую жизнь. А если постоянно болит сердце за папу-маму, оставшихся дома, за близких, тогда, да, ностальгия замучает. Кто обо всем этом забывает, тому проще. Но мне кажется, это страшно — потерять свое прошлое, историю, свои корни.

– Ну, мы и здесь не больно-то знаем о своих корнях, никуда не уезжая.
– К сожалению, да. А я, кстати, заинтересовался своими корнями. Был сейчас на Кавказе, где пообщался с одним человеком, который очень мощно повлиял на меня, прочистил мозги. До третьего колена свою родословную знаю.

– А вы не задумывались, что иногда, может быть, лучше оставаться в неведении. Вряд ли правнуки Чикатило захотят узнать, чьи они потомки.
– Надеюсь, в моем роду ничего подобного не найдется. И потом, к знанию можно по-разному отнестись. Совершенно не обязательно убиваться по поводу какого-то негативного факта. Узнав что-то, я могу и на полочку положить. Но по крайней мере я чувствую, что должен попытаться обрести какой-то хребет в виде собственного рода.

– И все же никто не знает, к каким последствиям могут привести те или иные действия. Кстати, об этом и ваш спектакль «За закрытой дверью».
– Да. Герои его оказываются в ситуации, когда уже невозможно исправить сделанное прежде. И это самое страшное. Но, к сожалению, невозможно просчитать все последствия своих поступков. Вот скажите, разве обман во имя спасения — это подлость? А ведь он в итоге этим может обернуться.

– Интересно, а как вы тогда относитесь к смертной казни?
– Я считаю, она необходима. Все-таки страх перед смертью — мощное отрезвляющее средство.

– А вам не кажется, что для человека, который сидит пожизненно, это будет большим наказанием, нежели смерть?
– Нет. И потом, его содержание, обеспечение за мой счет — зачем мне это нужно?

– Но ведь случаются судебные ошибки. Потом, в конце концов, человек может раскаяться.
– Я не верю в раскаяние убийцы. Банальный пример — тот же Чикатило. Да он хоть десять раз раскается, что до того? Это же не вернет убитых им людей. А насчет судебной ошибки, да, к сожалению, от этого никто не застрахован. И проблема усугубляется тем, что у нас не существует истинного правосудия. Закон, что дышло — куда повернешь, туда и вышло.

– А в присяжные заседатели пошли бы? Ведь это же страшно — взять на себя ответственность за решение чьей-то судьбы.
– …Не знаю, не думал об этом. На сегодняшний день, притом как сегодня происходит судопроизводство у нас в стране, пожалуй, не пошел бы…

– Не так давно смотрела фильм с Джоном Кьюсаком «Вердикт за деньги», где на главного героя, не очень желающего стать присяжным заседателем, воздействуют сентенцией: «Это же ваш гражданский долг».
– У нас это не звучит. Что ж делать — что сеем, то и жнем. Но от нас с вами здесь ничего не зависит. У меня есть один очень мощный, очень умный, продвинутый знакомый бизнесмен. В свое время я ему говорил: «Сань, если бы ты был президентом, ты мог бы порядок в стране навести?» — «Да, но с одним условием — чтобы исполнялось все, что я говорю». Вот и все. У нас же не демократия, а анархия.
А это разные вещи.

– Ну и что нам делать в этой жизни?
– Жить и быть островками в зыбком мире. И опираться на свое собственное окружение, эти люди становятся твоим спасательным кругом. Помните, у Игоря Талькова была песня «Спасательный круг»… Вот у меня есть очень много друзей-военных, благодаря которым я понимаю, что еще не все пропало. Для них слова «честь», «долг», «родина» — все-таки не пустые слова.

– Но вот ваш спектакль «За закрытой дверью» и о том, что мы чаще всего мучаем друг друга, вместо того чтобы стать этими «спасательными кругами».
– Увы, невозможно заставить себя любить. Как я могу заставить себя полюбить конкретного человека, не очень мне приятного? Это очень трудно.

– А вы пробовали? Да, допустим, перед вами не очень приятный человек. Но вы подумайте о том, что когда-то он родился, его любили или не любили мама-папа, о чем-то он мечтал, чего-то хотел, а в итоге — одиночество и печаль. Жалко же…
– Это из серии «жалеет — значит, любит». Я не уверен, что надо так любить. Все-таки взаимоотношения между людьми — некая необъяснимая химия. А то, о чем вы говорите, — это скорее искусственное оплодотворение…

– Но при этом вы, насколько я помню, признавались, что сентиментальны.
– Да, это так. Знаете, как сердце сжимается, когда смотрю программу «Жди меня»?

– Зачем сами над собой издеваетесь? Знаете ведь, что расстроетесь, и смотрите…
– А знаете, иногда должно быть больно, чтобы душа корочкой не покрылась.

Елена БОБРОВА