Детектив в Вишневом саду

1 июля в прокат выходит «арт-хаусный триллер» про… Чехова. Не пугайтесь, на самом деле кино не про классика, а про «нашего Чехова», поэтому картина называется «Смерть в пенсне, или Наш Чехов». В главной роли — Юрий Стоянов, которого мы попросили рассказать о фильме.

– Эту историю надо рассказывать вот так: в 1992 году закончила ВГИК режиссер Анна Чернакова. И в это страшное для отечественного кино время она решила снять фильм с очень «скромным» названием — «Вишневый сад». Естественно, тогда его никто не увидел, и вот спустя 15 лет Анна с Александром Адабашьяном (он и соавтор сценария, и художник-постановщик. — Прим. авт.) вдруг придумали вокруг этого новый сюжет. Про режиссера, давно уже живущего за границей, который много лет назад поставил спектакль «Вишневый сад». Артисты приглашают его восстановить этот когда-то очень успешный спектакль.

– То есть это такая «театральная история» в кино?
– Ни в коем случае. Нет ничего пошлее, чем когда актеры начинают изображать, как они творят. Постановка нового «Вишневого сада» происходит где-то за кадром, спектакль 15-летней давности возникает как воспоминания режиссера. Это такое возвращение эмигранта, очень точно выписанное. На родину и в свое прошлое, в котором у него были романы со всеми актрисами, с которыми он ставил Чехова. Не интрижки, а очень искренние романы. И вот он, искренний, мало говорящий человек попадает в почти детективную ситуацию. Выясняется, что пригласили его не только для того, чтобы поставить этот спектакль; артисты задумали еще одну страшную вещицу, которая гарантировала бы скандал, а как следствие – успех, каким бы этот спектакль ни получился.

– И вы с легкостью согласились сниматься в этом фильме?
– В общем, да. Я посмотрел «Сезон туманов» Анны Чернаковой, мне это кино — очень крепкое, с хорошо рассказанной историей — понравилось, я успокоился. И потом. Мне очень важно было присутствие в «Нашем Чехове» Саши Адабашьяна, очень светлого человека. Будь моя воля, я бы Адабашьяна снимал в своей роли. В нем есть нужное несоответствие — эта присущая ему значительность, монотонность, и вдруг как будто из ничего высекается искра юмора. Но Анна решила позвать меня.

– Вас не удивило, почему Анна выбрала именно вас?
– Удивило. Я ее спрашивал: «Скажите, вы, когда ночами не спали и думали про фильм, не артиста же Стоянова видели в этой роли, а кого-то из великих артистов, настоящих, больших. Кого?» Долго я ее мучил, наконец добился ответа: «Ну, в общем, это должен быть Марчелло Мастроянни в “8 1/2”». «Ничего себе!» — подумал я. А потом понял, это же моя любимая история, когда текста мало-мало, а в кадре я нахожусь постоянно. И ведь главное здесь — не помогать мышцами лица воспоминаниям, эмоциям героя. Я это обожаю и, конечно, не мог за это не зацепиться…

– Фильм называется «Наш Чехов». А вы сами как относитесь к классику?
– У меня разное к нему отношение. Я боготворю его рассказы и повести, пьесы его мне очень нравятся. Хотя не могу сказать, что мечтаю в них играть. Кстати, на последнем курсе театрального института я играл Тригорина в «Чайке». Но я совершенно не чувствую Чехова как человека. Вот, скажем, Пушкин для меня — живой человек. Вижу, как он сидит, пишет, работает. Ругается. Дерется. А вот Чехов для меня — «фотография классика в пенсне».