Дети войны. Я помню…

Когда-то Достоевский поставил вопрос: найдется ли оправдание миру и даже высшей гармонии, если во имя этого будет пролита хотя бы одна слезинка невинного ребенка? «Понимаешь ли ты это, когда маленькое существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ним делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и в холоде, крошечным своим кулачком в надорванную грудку и плачет своими кровавыми, незлобивыми, кроткими слезками к «боженьке», чтобы тот защитил его».

Кто сможет вернуть жизнь миллионам убитых детей, а выжившим  — их детство? Война в своей жестокости соединяет несоединимое: дети и смерть.
Перед вами — истории тех, чье детство закончилось 22 июня 1941 года.

Анатолий Равикович

Фото www.voteactors.ru

– Когда началась война, я с мамой и двумя сестрами жил у бабушки в городе Глухове на
Украине. Папа оставался тем летом в Ленинграде. Папа потом рассказывал, что творилось в блокаду. Наверное, был героизм. Но его здорово подкосило, когда он видел, как на черном рынке спокойно можно было купить хлеб, и люди за буханку отдавали коллекции книг, которые собирались до этого их предками лет сто; когда он увидел, что за какое-нибудь антикварное бюро XVII века можно было откупиться от армии, от голода, от смерти… Ему повезло, что он был инженером кожевенной фабрики, выпускающей сбрую для артиллерийских лошадей. И его спасло то, что кожу, которая к ним поступала, сначала нужно было отваривать. Но все равно у него выпали все зубы, была цинга последней степени…
А мы в это время мотались в эвакуации. Мама, старшая сестра, пятилетний я и моя младшая двухлетняя сестра, мамины бабушка и дедушка, очень пожилые люди, и беременная тетка — вот таким караван-сараем мы бежали от немцев практически через всю Украину. Бежали мы не одни, был целый обоз беженцев. Помню, август, цвели подсолнухи, вокруг изумительно красивые поля.
И вдруг над толпой пролетает немецкий самолет, из пулемета расстреливающий людей. И когда он ранил волов, тащивших повозки, — животные сходили от боли с ума и начинали крушить все, что попадалось им на пути. Тогда больше людей погибло от давки, чем от пуль…
Но самое страшное воспоминание о войне — посадка в поезд в городе Белая Церковь, на Украине. Немцы подступали уже вплотную, и эшелон, отправлявшийся дальше на восток, был последним. И вот эту посадку я запомнил на всю жизнь. Когда мы бежали по перрону в Белой Церкви, спеша на посадку, рядом с нами появился какой-то молодой солдат и предложил моей матери помочь донести мешок. Небольшой мешок, в котором мать хранила запас хлеба на всю семью, — это было единственное наше состояние. Какое-то время он бежал вместе с нами, а потом растворился в толпе… Это была страшная ночь — подали состав, и разъяренная, совершенно обезумевшая толпа бросилась к вагонам, кто-то стрелял в воздух, чтобы остановить толпу, но это было совершенно невозможно. Наша мама не могла нас всунуть в поезд, и нас, детей, а также беременную тетку закинули в вагон через окно, а мама и бабушка с дедушкой так и не успели на этот поезд. К счастью, им удалось уехать товарняком…
Я был так раздавлен этим ужасом, что до сих пор, когда слышу гудок паровоза, внутри меня поднимается чувство необъяснимой тоски и тревоги…

Елена Образцова

Фото rg.ru

Я — блокадный ребенок. И пусть блокада для меня длилась недолго — год, а потом, с последними машинами, мы эвакуировались по Ладоге, это стало закалкой на всю жизнь. Пожалуй, там коренится мое понимание ценности жизни и умение дорожить каждым прожитым днем…
…Странно, мне было всего два года, когда началась война, но я очень хорошо все помню. Помню, как мы стояли в очереди за хлебушком в нашей булочной на углу улицы Маяковского. Помню саночки с водичкой, которую везли с Невы. Помню, мы бежали в бомбоубежище и перескакивали через труп мужчины, умершего прямо на лестнице.
А там, в бомбоубежище, все страшно ругались на мою маму, потому что я все время хотела есть и кричала «аога» — «тревога» и «анитки» — «зенитки».
Ей говорили: «Не приводите вы сюда эту крикуху ради Бога, и так сердце разрывается, еще и эта здесь…» Помню, на Маяковской был госпиталь, как раз напротив того родильного дома, где я родилась, — и там, во дворе, штабелями лежали замерзшие трупы. Помню, как мы ехали по Ладожскому озеру в маленьком грузовичке, и все ехали стоя, потому что так больше людей входило. И машина впереди нас ушла под лед. Но страха не было. Страх был только однажды, когда напротив нашего дома разбомбили дом и такой был жуткий удар, что мы думали, что это наш дом рушится. Потом это чувство голода… Мы варили ремни, какой-то гадостный студень… Помню церковь на Пестеля, в которую мы ходили молиться, чтобы закончилась война.
Когда мы приехали в деревню в Вологодской области, я очень горько плакала. Мне было обидно, что женщина, приютившая нас, дала нам вареные очистки. «Ну как же так! Мы так голодали, а она нам картошки пожалела…»
А вернувшись из эвакуации домой, мы увидели, что многие наши вещи оказались в чужих руках. Но мне повезло — мой любимый слоник на колесиках был цел. Он стоял между окон и будто ждал меня. Мама тогда мне сказала: «Наверное, ты будешь счастливой!» Она оказалась права — началась жизнь, за которую я не устаю благодарить Господа Бога.

Лев Дуров

Фото www.prdisk.ru

– Я войну настолько ярко запомнил, что всю жизнь не мог понять людей, влюбленных в это дело. Не понимаю, как можно взять оружие и… Помню страшные рассказы папы. Шел он в атаку, рядом с ним разорвался снаряд. Он чувствует — живой, и бежит дальше, а вперед на полшага друг его Бухарин бежит… без головы. Отец оглядывается и видит: лежит в стороне голова и кричит «ура!»… Папа тогда упал в обморок. И у меня дома есть фотография: лежат, покрытые шинелями, погибшие. А в двух шагах — костер и солдаты едят кашу из котла. Вот вам и вся война. Трупы и трупы, на них уже никто не обращает внимания.
В 41-м я был десятилетним пацаном. Тогда и закурил, с голодухи. Куришь какой-нибудь чинарик, растягиваешь удовольствие, и о еде вроде не думаешь… Я кстати, штуку одну изобрел… Мне казалось, что унизительно собирать чинарики, ползая по земле. И придумал: в конец палки вбил гвоздик, на пояс консервную банку приладил; и когда чинарик видел — палкой с гвоздем тыкал в него, гордо поднимал и клал в баночку. Потом высыпаешь табак в газету. И уже голод забиваешь…
Помню, как однажды, гася на крыше «зажигалки», я увидел в упор немца — тогда же самолеты летали медленно и низко. Вы не поверите, но мы с ним взглянули друг другу в глаза, и он мне подмигнул. Я тогда чуть не умер от бессильной ярости.
Но все же, как ни странно, в первую очередь война у меня ассоциируется со вшами. В эвакуацию мы попали в Астрахань.
И помню, сидели на Речном вокзале, и люди там ходили под толщенным слоем вшей. У меня до сих пор, когда я вспоминаю эту кишащую массу, начинает чесаться тело. Потом мне пришлось пройти целую экзекуцию. Поставили во дворе голого на газеты, остригли, даже ресницы и брови срезали, и стали мазать — то каустиком, то керосином. И только после этого впустили в дом.
У меня дома есть две пробитые пулями каски — немецкая и советская. Я их нашел в Крыму,
в горах. У нашего солдатика дырка в каске: было прямое попадание в лоб. А потом тот, кто стрелял, над ним глумился: в каске еще двенадцать пулевых отверстий. Когда я нашел эту каску, подумал: откуда стреляли? Поднялся наверх и увидел там немецкую каску. Тоже простреленную. Оба убиты. И все. Вот что такое война.

Елена БОБРОВА