Илья Стогов: «Дети – это злые животные»

Писатель-мизантроп объясняет, зачем нужна школа и почему детство — это ад.

Я не знаю, про что не может говорить журналист и писатель Илья Стогов. Разве что про сталепрокатные станки. Но и я в этом не сильна. Зато в ушах звенел голос одной знакомой, очень эмоционально возмущавшейся школьными учебниками «не-понятно-для-кого-написанными». Так что ничего я умнее не придумала, чем поинтересоваться у Ильи: если бы ему предложили написать учебник для школы, что бы он выбрал — историю, ОБЖ или, может быть, литературу? Стогофф признался, что детство — это самое бессмысленное время в жизни человека.

«Мне нравилось быть плохим»
– …Никакой бы я не стал писать учебник. Я вообще плохо отношусь к системе образования. На самом деле основная функция школы — социализация, а не образование. В школе оттачиваешь умения, которые никогда в жизни тебе не пригодятся. Ну в какой жизненной ситуации я вдруг вспомню, что такое синус и косинус?
Смысл школы в ином. Там мой сын узнает, что когда учитель заходит в класс, надо вставать. Что когда двое на перемене говорят «пойдем поговорим в туалете», лучше не идти одному, а позвать кого-то с собой. Он усвоит, что если отнесешь девочке портфель, тебя будут дразнить «не ходи по нашей улице, жених», и определит для себя, что нужно делать в такой ситуации.

– У вас есть какие-то рацпредложения по изменению системы образования?
– Нет, я же не теоретик. Мои сыновья ходят в школу. Меня это не радует, хотя, с другой стороны, и не печалит. Пускай социализируются.

– А сериал «Школа» Гай Германики смотрели?
– Господь милостив, не смотрел. Я немного знаком с Гай Германикой, на меня она производит впечатление недалекой девушки. Поэтому смотреть ее продукт мне не очень интересно.

– Ну а как вам сетования насчет «отмороженных» нынче детей?
– Лучше всего о детях сказал святой Августин: дети — это маленькие злые животные. Это правда. Не надо на них смотреть сквозь романтические очки. Вы когда-нибудь видели взрослого человека, который из любопытства будет выковыривать кошке глаза? А дети — запросто.

– И вы тоже этим занимались?
– Ну, нет, конечно. Я брезгливый. Меня, может, и интересовало, что у кошки внутри головы, но трогать другое существо руками мне не нравилось.

– Только поэтому?
– Послушайте, я очень много плохого в жизни сделал. Кошкам глаза не выковыривал, а вот людям от меня доставалось очень серьезно. Я не скидываю на то, что меня, мол, среда заела, что я рос в плохом районе, меня окружали злые люди, поэтому был плохой. Мне нравилось быть плохим. Сейчас, вспоминая некоторые эпизоды из своей жизни, я готов, что называется, со стыда сгореть. Я бы не то что палец, — руку по локоть оттяпал, чтобы этого не было. Но оно в моей жизни было. Я этим не горжусь. Но, с другой стороны, не скрываю.

Баржи со скелетами

– По детству вы явно не ностальгируете…
– Не люблю детство, мне не нравится про него вспоминать. То, что говорят обычно про детство, – это интеллигентское фуфло. Жесткий период, когда человек на несколько лет перестает быть самим собой. Когда он должен делать то, чего делать не хочет. И ничто — ни игрушки, ни безответственность — это не компенсирует. Какие у меня могут быть хорошие воспоминания, если в садике уборщица мокрой тряпкой стегала девочек по голым ногам? А в школе дебил учитель труда постоянно распускал руки? Сейчас ему бы в голову не пришло подойти ко мне и сказать: «Ты! Иди и делай то-то и се-то!» А в детстве это возможно. И ответить ему невозможно — он же учитель.
Потом в третьем классе я оказался в поселке Взморье на острове Сахалин…

– Представляю, как вы там социализировались…
– А как вы думаете? Оттуда я привез сломанный нос. До этого я ходил в 185-ю школу, которую закончили Ксения Собчак, Ник Перумов, Михаил Шац и еще куча такого народа. Жил на набережной Невы, пусть в коммуналке, но под нашими окнами текла Нева, соседи по квартире называли друг друга на «вы». И я думал, что жизнь — она такая. И тут мама окончила институт по специальности «преподаватель русского языка для глухонемых детей» и ее распределили на Сахалин, в гетто для глухонемых со всего Дальнего Востока.

Тогда я как раз читал роман Жюля Верна «Таинственный остров» и Сахалин поначалу так и воспринимал. На камнях около берега орали какие-то ластоногие скоты, нерпы, наверное. В горах стоял реальный японский храм, весь в иероглифах (Южный Сахалин, как известно, до войны принадлежал японцам). Если отплыть немного от берега, в тихую погоду видны баржи со скелетами — японцы, отступая, топили корейцев. Приехали мы туда в июле, и я всей этой экзотикой действительно наслаждался. А в сентябре пошел в школу и понял: блин, что-то я не там, где хотел бы находиться. Первого же сентября я получил в жбан, причем безо всякой мотивации. Я подумал, может, у них так «здрасьте» говорят? Второго сентября опять получил в жбан. Думаю, так, с этим надо что-то делать. И понял, что надо поднимать на войну глухонемых. Этих людей никто во Взморье не любил, били их чаще, чем меня, — неудивительно, что это была страшная сила. Как в романе Крусанова «Укус ангела» — там в конце император выпускает в мир псов Апокалипсиса. Вот и я так же… Уважать меня, конечно, стали, но кровь лилась еще долго. Для 8-летнего ребенка это был шок. До того мне было эстетически неприятно ударить другого человека. И прежде чем я там стал страшным хулиганом, пришлось сделать над собой определенное усилие.

Про Эрнста и гопницу

– …Вам точно можно доверить написание учебника ОБЖ.
– Нет. Как веришь, так и живешь. Надо менять взгляды, а все остальное изменится следом. Знаете, что сказал Иисус Христос по этому поводу? «Узнаете истину, истина сделает вас свободными». Я, как бы пафосно это ни звучало, всю жизнь был свободным.
Недавно выступал в одном месте, и меня до метро провожал паренек, который все спрашивал: «А что мне делать? Я хочу быть режиссером, но учусь на бухгалтера».

– И что вы ему ответили?
– Помните, в фильме «Ночной дозор» вампирша сказала Антону Городецкому: «Я человеком быть хочу», а Городецкий ей на это ответил: «Хочешь быть человеком, так живи, как человек». Вот и я ему: «Хочешь быть режиссером — будь режиссером, в чем проблема-то? Шли нафиг этот бухгалтерский факультет. Потому что, может быть, режиссер из тебя и не получится, но бухгалтер из тебя точно выйдет плохой».

– Да кинематограф наш — клановый, «с улицы» не больно туда попадешь.
– Ну ладно. Уж на что мне не нравится Гай Германика, но вот — пришла какая-то гопница, и Эрнст ей теперь руки целует.
А литература, что, не клановая? Можно стать заслуженным деятелем культуры, можно оказаться в числе тех, кто вхож к власть имущим, а можно стать таким, как я. Я абсолютно вне всяких кланов. И жить вне системы могу совершенно спокойно.

– Но я говорю о другом — о том, что, к сожалению, не все умеют быть свободными.
– Почему? Потому что в школе хорошо учились. В этом проблема.

– Нет, просто среда заела.
– Послушайте, вопрос только в одном — действительно ты чего-то хочешь или нет. Надо быть свободным, не жить механически, а поступать согласно собственному выбору.

Знаете, я когда-то думал о научной карьере. Зарыться в каких-нибудь архивах для меня — это супер. Я же «ботаник», в сущности. Мне бы очки на нос да книжку толстую. Один мой приятель работал в Пушкинском доме, и я его как-то спросил: а как становятся научными работниками? Он мне говорит: «Лет до сорока бегаешь за пивом для своего научного руководителя. Потом сам становишься научным руководителем, и за пивом для тебя будут бегать другие». Мне хочется самому бегать за своим пивом. Но только за своим.

Беседовала Елена Боброва
Фото ИНТЕРПРЕСС