Леонид Лейкин: «В Лас-Вегасе я скучал по Петербургу»

Скоро в театре «Лицедеи», что в центре «Толстой Сквер» на Петроградке, состоится премьера. Знаменитый клоун Леонид Лейкин, чьи огненно-рыжие волосы торчат так, словно его неслабо ударило током, придумал спектакль «Пилите и летите». Одновременно смешной и грустный, рассказывающий о клоунской кухне (прямо на глазах у зрителей создаются грим, костюм и возникает образ) и показывающий номера из разного периода жизни самого Лейкина и театра «Лицедеи». Получилось своего рода «Избранное» клоуна-поэта, клоуна-философа. Впрочем, в основном свои спектакли «Лицедеи» играли за границей, так что нашему зрителю это в любом случае будет в новинку.

– Леонид, а почему «Пилите и летите»? Ведь это фраза из вашего знаменитого номера. «Летите и полетите, подозревайте и доверяйте. Бойтесь, но любите…» По-моему, это был номер о том, насколько человек может быть зомбирован.
– Да, так и есть. Жванецкий сказал об этом номере: «Леня, какой он страшный и смешной». Когда мы его придумывали, ведь как у нас в стране было — что скажут, то и делают. Сейчас этот номер смотрится иначе, но он все равно по-прежнему актуален. Теперь главное — это «пилите». За этим вечным «пилите» время безнадежно просачивается сквозь пальцы и жизнь проходит мимо. Жалко впустую потраченного времени. А надо жить, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

– Для вас десять лет в Лас-Вегасе тоже были впустую потраченным временем?
– Не то чтобы впустую… Но, не поехав туда, я мог бы сделать много интересных вещей. А там я оказался в клетке — золотой, но какая разница, какая клетка? Я там из месяца в месяц, из года в год выступал два раза в день в двух номерах. Я шел на лучшее шоу в мире, как на завод — менять в номерах ничего нельзя, импровизировать запрещается. Никакого творчества. Я уже не говорю, что за десять лет эта пустыня в Неваде мне поднадоела. Летом, шесть месяцев подряд не можешь выйти на улицу — жара жуткая, +50о в тени, вода — как парное молоко. Короче, когда «Лицедеи» построили в Петербурге замечательный театр и позвали меня, я не мог не вернуться. И вот, пожалуйста, новый спектакль.

– Леонид, а ведь спектакль получается ностальгический…
– И прекрасно! Ностальгия — такое замечательное чувство. И, в принципе, не ностальгировать может только трехлетний ребенок, а как только переступаешь какую-то жизненную черту, хочешь не хочешь, начнешь вспоминать «прекрасное прошлое».

– И будучи в Лас-Вегасе, вы скучали по Петербургу?
– Очень. По его атмосфере, по его запаху даже, в котором намешано от заводов, машин, трамваев. В Неваде я мечтал, как вернусь обратно и пойду за грибами или на рыбалку. По коммуналке своей скучал…

– Классическая питерская коммуналка была?
– Жил я на Плеханова, нынешней Казанской улице, 6. Прямо рядом с собором. Там такой двор, каких я больше никогда не видел. Знаменитый собачий садик, где до революции интеллигенция собак выгуливала. А из фонтанчика, который там стоит, поили коней.
А сама коммуналка была не очень большой — всего четыре семьи. Вот когда я приходил к моему другу, который жил у Исаакиевского собора, любовался целой клавиатурой звонков — штук 18 было, впору играть, как на аккордеоне.

– А откуда вы знали, что в вашем садике до революции коней поили?
– Так старушки по коммуналке много интересного рассказывали. У нас жили сестры, баба Циля и баба Маня. Одна высокая была, другая — маленькая, толстенькая, похожи были на клоунесс. Я иногда к ним заходил в комнату и погружался в атмосферу древности. Помню, у старушек были очки с толстенными линзами, и телевизор КВН был у них, с крохотным экраном…
Помню первые свои уроки «актерского мастерства» — как на спор шел от Казанского собора до Московского вокзала, прикидываясь дауном. А за мной шла толпа одноклассников — ждали, расколюсь я или нет. А еще я изображал слепого. Между Кировским мостом и крейсером «Аврора» раньше много было рыбаков. И я, в черных очках, с палочкой, шел и сбивал их удочки.
Когда я учился в четвертом классе, мы переехали в двухкомнатную квартиру на Петроградке, но я все равно постоянно приезжал на Невский. Здесь же у меня было все — поликлиника у Аничкова моста, родной кинотеатр «Родина», и в Дом пионеров я ходил, в авиамодельный кружок…

– Хотели стать авиатором?
– Да нет, папа пионером ходил туда же и меня привел. Он, кстати, здорово делал модели самолетов. Один его планер, запущенный в Питере, аж под Москвой нашли! А мне все это не особо нравилось, я вообще чего только не перепробовал — и в кружок выжигания ходил, и в кружок кройки и шитья…

– Куда?! Вы же мальчик!
– Папа, который был скорняком, говорил, что пригодится в жизни… А мне нравилось ходить в художественную самодеятельность — артистом хотел стать. Но папа однажды привел к нам в гости своего бывшего одноклассника, известного в то время артиста Пушкинского театра Юрия Родионова, чтобы тот меня послушал и посоветовал, могу я быть артистом или нет. И Юрий Сергеевич сказал: «Ленечка, ты болеешь часто — у тебя то бронхит, то ОРЗ. А за кулисами столько пыли — лучше не иди в театр». Я всю ночь проплакал. Мне так нравилось веселить одноклассников. Я никогда не боялся быть смешным.

– Девчонок кадрить хотелось?
– Нет, просто жаждал внимания. Меня всегда сажали за первую парту, под нос учителю, чтобы можно было указкой дотянуться. Я очень хулиганистым был. По бутылкам, по лампочкам стрелял, сам сделал арбалет, рогатку, лук. Всякие взрывные устройства, поджиги делал.

– Это же опасно.
– Ну да, и много раз разрывались они прямо у меня в руках, я весь в шрамах из-за этого.

– Зачем же это делать?
– Это познание. По этому поводу я сделал спектакль «Доктор Пирогов» — о человеке, который испытывал все на себе. Не ударившись, не узнаешь, что такое боль. А это тоже надо знать, закаляет.

– Я люблю байку про впавшего однажды в хандру французского комика XIX века Коклена, которому врач порекомендовал «сходить на Коклена». «Но я и есть Коклен», — обреченно воскликнул комик… Как вы спасаетесь от хандры?
– Самый лучший способ — выйти на сцену. Как только начинается спектакль, всякая хандра тут же проходит. А так… спасаюсь, посмотрев комедию или написав какое-нибудь стихотворение. Или иду на рыбалку. Вот не так давно леща поймал. Была как раз ипохондрия у меня. Вышел с удочкой, со спиннингом, прихватил червяков, они у меня в банке в холодильнике хранятся… А зря кривитесь — они ж не вылезают из этой баночки… Так вот, присоединился я к рыбакам, которые ловят рыбку рядом с моим домом, около Володарского моста. И представляете, и полчаса не простоял — а мужики-то там целый день рыбу ловят — и вытащил леща, килограмма на два с половиной, наверное. Я его даже вытащить не мог, такой тяжелый. Как мне этот лещ настроение поднял! Короче говоря, рыбалка — это хорошо. Кстати, скоро у нас появится спектакль «Аклабыр».

– Что это за «абырвалг» Шарикова из «Собачьего сердца»?
– Да-да, вы и «Аклабыр» читайте наоборот — получается «Рыбалка». Во время спектакля будем готовить самую настоящую уху — чтобы шли на запах — и раздавать зрителям. Это будет спектакль «о рыбаках, которые ловят не только рыбу, но и звезды». В «служебной командировке» в Лас-Вегасе у меня было много времени для новых идей. Накопилось сразу на несколько спектаклей.  

– Вы разбираетесь в созвездиях?
– Да. Когда-то даже телескоп строил. Из микроскопов. На школьной помойке нашел несколько и решил собрать телескоп. Увы, ничего, кроме звездных микробов, не увидел…

Елена БОБРОВА
Фото Елена Мулина