Матрица свободного выбора

В номинации «Книги» лидировал коллектив авторов-составителей учебника «Литературная матрица»: Вадим Левенталь, Павел Крусанов и Светлана Друговейко-Должанская. Успех в конкурсе, далеком от изящной словесности, тем более приятен и удивителен,  поскольку речь идет о… цикле школьных учебников. Корреспондент «Санкт-Петербургского Курьера» встретилась с одним из авторов — Светланой Друговейко-Должанской.

– Светлана Викторовна, расскажите, пожалуйста, о «Литературной матрице». Что это за проект? Я правильно понимаю, ее концепция похожа на «Родную речь» Вайля и Гениса? Эти не учебное пособие, а скорее внеклассное чтение для продвинутых?

– Да, верно. И подзаголовок «Литературной матрицы» — «Учебник, написанный писателями» — это намеренная «провокация» (как намеренна и тавтология в этом «написанный писателями»). Конечно, это лишь «книга для дополнительного чтения», причем для умных старшеклассников и талантливых учителей.

«Литературная матрица» — проект, придуманный моим учеником Вадимом Левенталем. Идея состоит в том, чтобы об авторах-классиках рассказали школьникам современные писатели. Мы ставили перед собой две цели: во-первых, представить свежий, нетривиальный, сугубо личностный взгляд на хрестоматийные тексты и, во-вторых, познакомить юных читателей с поэтами и прозаиками современности. Первые два выпуска «Матрицы» повествуют о тех произведениях русской литературы, которые входят в школьную программу (от грибоедовского «Горя от ума» до творчества Александра Исаевича Солженицына). Третий выпуск, названный «Советская Атлантида», — о текстах советской эпохи, некогда широко тиражируемых, а ныне незаслуженно ушедших в читательское небытие (произведения Аркадия Гайдара, Юрия Трифонова, советская научная фантастика и т. п.). Четвертый («Внеклассное чтение») — о тех книгах, которые не входят ни в школьный, ни в советский канон, но представляются нам  чрезвычайно важными для понимания того, что есть русская культура и история отечественной словесности (как, например, карамзинские «Письма русского путешественника», «Философические письма» Чаадаева, проза Сергея Довлатова и Саши Соколова). Таким образом, оказалось, что за пять лет «Матрица» объединила 94 статьи 67 авторов, и на ее страницах рассказывается о более чем 100 текстах — от древнего «Слова о полку Игореве» до поэзии ныне здравствующего Виктора Сосноры.

Диапазон авторов «Матрицы» весьма широк: от уже практически признанных классиков Андрея Битова и Людмилы Петрушевской до совсем молодых Сергея Шаргунова, Ксении Букши, Аллы Горбуновой… Причем важно, что, скажем, о Федоре Тютчеве рассказывает именно Елена Шварц — как поэт о поэте, об Александре Островском — Татьяна Москвина как драматург и театровед, об Андрее Платонове — Владимир Шаров, которому близок и понятен особенный платоновский стиль. Но иногда пристрастность того или иного из современных писателей к выбранному им для описания классику объясняется, наоборот, неприятием, резким отторжением. Например, язвительное эссе Майи Кучерской о Некрасове рисует поэта вовсе не хрестоматийным «певцом народных страданий», а ловким дельцом, пафос творчества которого зиждется одновременно на отличном понимании общественных запросов и на личном болезненном интересе к теме смерти. Потому-то в первом выпуске «Матрицы» Некрасову (как и некоторым другим классикам) посвящена не одна, а две статьи: составители (то есть Вадим Левенталь, Павел Крусанов и я) хотели представить читателю и иной взгляд.

– Сложно работать в соавторстве?

– Нетрудно, ежели у соавторов имеется общее представление о том, что они хотят в итоге получить. В нашем случае тем более, поскольку никаких общих установок нашим авторам мы заранее не давали: мол, непременно нужно изложить биографию классика, а потом проанализировать его главнейшие произведения и т. п. Одной из главных целей было стремление стереть «хрестоматийный глянец» со многих классических текстов.

А уж каким манером этой цели достигнет тот или иной из выбранных нами авторов — его дело.

Хотя, разумеется, не все проходило гладко. Как ни странно, наибольшие трудности возникли с текстом об Александре Куприне: до написания Наталией Курчатовой эссе, которое и было опубликовано в «Матрице», от двух текстов, предложенных другими авторами, нам пришлось отказаться. И не устроили они составителей именно стилистически. Конечно, мне, как редактору первых двух выпусков, приходилось во многом «брать удар на себя», и это я ответственна за все фактические и прочие несовершенства текстов. Но мы с Вадимом Левенталем, особенно не сговариваясь, избрали классическую стратегию «плохой редактор — хороший редактор». Я, по словам Павла Крусанова, «проходилась по тексту тяжелым катком», а Вадим брал на себя общение с теми писателями, с которыми я к тому времени не была лично знакома: мол, да мне-то текст ваш нравится во всех нюансах, но разве я могу возражать училке, хоть и бывшей?!

– Как вы видите урок литературы в школе и какие произведения считаете лишними в списке обязательной программы, а какие, наоборот, обойденными вниманием?

– Учебники и преподавания литературы в школе — это очень сложная проблема. И особенно сегодня, когда не прекращаются разговоры о возможном едином учебнике. Конечно, я резко против этой идеи (поймите меня правильно: не против единой программы, единого для всех учебников списка изучаемых авторов, а против единой их трактовки и единой методики преподавания). Ведь литература — это единственный из школьных уроков, на котором учитель разговаривает с учениками не о внешнем и общественном, а о внутреннем и личном! И потому попытка создать единый учебник литературы сильно попахивает воплощением в жизнь проекта Козьмы Пруткова «О введении единомыслия в России».

Напомню, кстати, что трактовка большинства текстов русской классики напрямую зависима от общественных настроений и государственной идеологии. Так, с точки зрения современной Гончарову эпохи, Обломов — герой безусловно отрицательный, поскольку в условиях зарождающегося нового этапа общественного прогресса он не находит ничего лучше, как «на печке лежать да чаи попивать». Зато в те годы советского уже периода истории России, которые ныне именуют «застойными», Илья Ильич вдруг стал восприниматься как герой сугубо положительный, выразив­ший своей жизненной позицией «кредо недеяния» в условиях скверной действительности. Его бездействие школьный учебник полагал итогом разочарования умного и честного человека в самой возможности настоящей деятельности.

Сентиментальную трактовку центрального образа романа Гончарова в 1970-е годы мы видели в фильме Никиты Михалкова «Несколько дней из жизни Обломова». Иначе говоря, в эту эпоху Обломов предстает как «положительно прекрасный человек».

С позиций сегодняшнего дня нам вполне понятен этот переход от прежнего безусловного осуждения Обломова как отечественного символа недеяния (добролюбовская традиция) к полному оправданию героя. Раньше Обломов казался плохим, теперь говорят: да, Обломов патологически ленив, но в этом-то и есть его заслуга и величие. Я твердо верю в то, что «каждый выбирает по себе слово для любви и для молитвы, шпагу для дуэли, меч для битвы». Поэтому против введения единого учебника и вообще «единомыслия».

Беседовала Мария Башмакова