О чем же еще говорят мужчины

Обожаю спектакли и фильмы «Квартета И» — «День выборов», «День радио», но больше всего — относительно новые «Разговоры…». В Питере квартетчики «поговорят» 10 октября, в ДК им. Горького, а незадолго до этого мне довелось оказаться в эпицентре пацанских разговоров части «Квартета». Когда я вломилась в гримерку, актеры были заняты: Леонид Барац вчитывался в Довлатова, а Ростислав Хаит рассказывал желающим про упавшее у него в ванной зеркало: «Мне все сказали, что это плохая примета. А я себе придумал, что плохая примета — это когда оно трескается. А у моего зеркала лишь края отбились».

– Ростислав, Леонид, а вы знаете, о чем разговаривают женщины? И не хотели бы снять такой фильм?
Хаит: Нет, мы не знаем. И спрашивать у вас бессмысленно — все равно не скажете правду. А если и скажете, мы не поверим. Некоторые говорят, что разговоры женщин между собой о мужчинах гораздо жестче, чем у мужчин о женщинах, более грубые и фривольные…
Барац: А некоторые говорят, что, наоборот, более целомудренные. Так что снимать про женщин — опасно. И мы решили снять фильм «О чем еще говорят мужчины». Появились новые темы, которые нас серьезно волнуют. Как мы ощущаем себя, например.

– И как вы себя ощущаете?
Хаит: А вот вопрос… Макаревич писал в своей книге «Сам овца»: «Я в какой-то момент вдруг увидел, что все люди — в сущности, тоненькие полупрозрачные мешочки, наполненные различными, в основном дурно пахнущими жидкостями и субстанциями». Куда ни ткни, говорит он, польется какая-нибудь гадость. И он несколько месяцев не мог переступить через себя и прикоснуться к людям, включая молодых красивых девушек.
Барац: Да, но потом молодые красивые девушки все-таки победили. А помните, Гришковец в «Одновременно» раздевается и показывает: вот здесь легкие, печень, кишечник. А вот я стриг ногти, говорит, и этот кусок ногтя — это же только что был я!
Хаит: Или вот у Довлатова были очень интересные мысли по поводу роли русского писателя. Он писал, что Русская церковь всегда играла небольшую роль в жизни людей и именно писатели были моральными, этическими ориентирами общества. И еще вспоминает, как Лимонов отказался называться «русским писателем» и все писатели жутко на него обиделись, как будто «русский писатель» — это высочайшее моральное достижение. А между тем в СССР среди двух тысяч русских писателей было немало проходимцев, которые, как рассказывает Довлатов, между третьей и четвертой рюмкой любили повторять: «Я — русский писатель!». Довлатову тоже случалось выкрикивать нечто подобное. Но он очень хотел быть именно русским писателем. Он так себя чувствовал.

– Вот я и вижу, что Леонид держит книжку Довлатова.
Хаит: Да, нам нравится Довлатов, потому что, читая его, ощущаешь, что он пишет и о тебе. Его внутренние переживания нам близки. А то, знаете, я вчера дома посмотрел «Меченосец» Филиппа Янковского. Я, признаюсь, не знал, про что этот фильм, хотя он вышел уже несколько лет назад. Ну и вот, с удивлением обнаружил, что это про человека, у которого из руки регулярно появлялся луч-меч.
Барац: Очень удобная штука, вместо консервного ножа.
Хаит: Ага, именно. Так вот это кино «не про себя» называется. Фильм того же Филиппа Янковского «В движении» — другое дело, там мне есть кому сопереживать — герою Хабенского, который мается между женой и любовницей.

– А вот хотела спросить: ведь наверняка мечталось в детстве о чем-то этаком, что так и не реализовалось. Ведь печально, да?
Барац: Бывает, знаете, печаль и от того, что реализовалось. Добился чего-то и думаешь: «А что дальше?» Нереализованность порой, напротив, вдохновляет. А насчет печали… Для пытливого ума повод всегда найдется.

– А как насчет тоски по советскому прошлому, пионерии?
Барац: Никакой тоски, это было чудовищно.
Хаит: Все чудовищно — от октябрят до комсомола. Меня приняли в пионеры предпоследним на параллели — мне лень было.
Барац: Да и вообще Слава и в детстве антисоветчиком был.
Хаит: Ненавидел все делать по приказу. Мне не нравилось смотреть похороны Брежнева, не выносил митинги: «Умер выдающийся генеральный секретарь СССР…».
Барац: Это же были те времена, когда над всем этим посмеивались. Все это не радовало. А радовало детство, юность — возможность поиграть в футбол, походить с девушками.

– Если не ошибаюсь, вы, Ростислав, эти возможности сохранили.
Хаит: Походить с девушками, поиграть в футбол? Да, осталось. Знаете, я лучший футболист среди всех артистов. А вообще залог душевного здоровья — это когда радости, которые у тебя появились лет в 17-18, не отпадают одна за другой.
Барац: Все равно в первый раз испытанная радость — сильнее и глубже, чем последующие. Вспомни радость игры в футбол на глазах у девушек! Это же вообще сказка.
Хаит: Как в колхозе, помнишь?

– Вы-то помните, а я — нет. Расскажите!
Хаит: Были девушки, мы на их глазах играли в футбол. И выиграли у местных ребят, которые были старше нас на год. А потом мы, объединившись, в другом колхозе играли против местных. Вот и все. Да, это было волшебно — колхоз после 8 класса. Первые поцелуи…
Барац: Да, целовались там напропалую.

– А меня в школе в колхоз не вывозили…
(В гримерку шумно вошел Максим Виторган)

– Максим, а вы помните, как всех детей вывезли из Москвы в Олимпиаду?
Виторган: Конечно, помню. Это был единственный раз, когда я все лето провел в лагере. Москва была абсолютно пустой.
Хаит: А зачем вывозили? Что, дети — самые поддающиеся на провокацию?
Виторган: Да-да, чтоб не бегали за иностранцами, не клянчили жвачку или еще что. Если бы мне на Красной площади показали сервелат, я бы сказал: «Боже мой!» И сразу же иностранцы это мое «Боже мой!» засняли бы. Да, классное время было — мне в лагерь привозили пепси-колу в стеклянных бутылках, колбасу, нарезанную ломтиками, в прозрачной упаковке.
Хаит: А я помню, что в 80-м году умер Джо Дассен, застрелили Джона Леннона и умер Высоцкий. Но что странно, смерть Высоцкого меня почему-то не очень тронула, а вот Джо Дассена — ужасно.

– А как насчет советской эстрады?
Хаит: Да как-то не очень. Ну, Пугачеву слушал. И терпеть не мог Леонтьева. А вот Леша любил. Тебе нравилась «Верооко»…
Барац: Да не любил я.
Хаит: Любил! Ты же вместе с Леной (так и осталось тайной, что же это за барышня. — Прим. авт.) эту «Верооко» слушал.
Виторган: А сейчас, видимо, отпустило.

– Не завидуете молодым, у которых нынче больше возможностей?
Хаит: Им сложней, чем нам. Ведь что стало важным в человеке? Не доброта, не ум, а успешность. Надо быть не талантливым, а стильным. Не вести себя, а позиционировать. У нас все гораздо проще было.

– Леонид, для ваших детей принципиально важно, чтобы их отец был успешным?
Барац: Важно быть человечным. «Папа-неудачник» — этого я не хочу, прежде всего потому, что этого не хочу я сам, а не потому, что мучаюсь по поводу того, как же буду выглядеть в глазах своих детей.

– А как вы относитесь к дауншифтерам? К тем, кто плюнул на карьеру, деньги и подался в тихие места, на Гоа например.
Барац: Почему нет? Если у тебя нет какого-то дела, которое тебя держит дома, если можешь сдать квартиру в Москве за 1000 долларов, а жить в Гоа за 300 — это же здорово. И гоняться за карьерой в конце концов надоедает.
Хаит: Но это не про нас. Мы никогда не гонялись за карьерой. Мы просто что-то делаем, и это, к нашему счастью, имеет успех. Мы же не паримся ради достижения финансового благополучия. К нам пришли деньги, и мы их радостно встретили у входа. Но не более того.
И если Лешу пригласят в «Самый лучший фильм-3» и предложат миллион долларов, я думаю, Леша откажется. Не хочется кривить душой, лезть туда, где не нравится.

– А никто, кстати, не предлагал чего-нибудь подобного?
Хаит: Мы сами все предлагаем, нам не нужно, чтобы кто-то нам предлагал. Слава Богу.
(Максим смеется)
Хаит: Вот этот смех как называется? Сардонический или саркастический?

– Может, гомерический?
Хаит: А, кстати, знаете, как смеялся Гомер? Страшная история была. Он не видел, как он смеется, поэтому очень долго смеялся. Вот так. Но это не наш смех…

Елена БОБРОВА