Сергей Степанченко: «Успокоенность – нехороший признак для актера»

В родном московском Театре «Ленком» сибиряка Степанченко называют «большой артист», вкладывая в это понятие одновременно недюжинный талант и немалые габариты человека, который запросто может сыграть и уголовника Санчо в сериале «Next», и  полумистического Пуговичника в спектакле «Пер Гюнт» (эту премьеру недавно видели петербуржцы). Во время осенних гастролей «Ленкома» в Петербурге и состоялся этот разговор о театре, кино и идеалах.

— Сергей Юрьевич, как вас занесло по молодости в физкультурный институт?

— Я занимался, тренировался, боролся, ядро метал…

— А почему от такого конкретного, земного занятия вас повело в ту сферу, где конкретики порой нет вовсе?

— В Интернете обо мне уже куча этих историй всех… Когда учился в институте, связался со съемками: приехала съемочная группа, которой нужны были ребята, чтобы изображать массовку. И я понял, что достаточно день пролежать в замерзшем лошадином дерьме, и за это платят четыре рубля. Хорошее дело! Я понял, что это меня вполне устраивает… А можно и на асфальте за три рубля в день пролежать.

— Неужто так просто — три рубля привлекли?

— Только они. Да и сейчас одно только это — радость в профессии моей…

— В вашей кинобиографии почти 70 фильмов. Можете назвать самый любимый?

— Ой, знаете, это как детей любимых или нелюбимых выбирать — рука не поднимется. Нет… Не могу сказать.

— А с кем из кинорежиссеров вам было легче всего, комфортнее работать?

— Это уж совсем бестактно с моей стороны будет — назвать две-три фамилии, а другие режиссеры, которые вдруг ознакомятся с моим мнением… Нельзя этого делать, никогда выделять никого не буду. Разве что где-то внутри себя, где никто не услышит моего голоса.

— Замечательный артист Михаил Светин как-то признался, что чувствует себя виноватым перед теми режиссерами, у которых «качал права». А вам приходилось качать права на съемочной площадке?

— Нет, абсолютно никогда.

— То есть вы всегда соглашаетесь с безоговорочным главенством режиссера?

— А я и сам был режиссером, снимал кино и понимаю, что это такое.

— Тяжелое это дело — отвечать за всех?

— Именно что «за всех». Актеру легче: ты капризный такой, ты — баловень, с тобой все носятся… А с режиссером никто не носится: все тобой помыкают, требуют денег, зарплаты… Неблагодарное занятие.

— А в случае успеха на руках ведь будут носить…

— Нет, не будут. Разве что на фестивале каком скажут: «Ну, ты гениален, старик!» и вручат приз. И все.

— В «Ленкоме», где вы работаете, режиссер Марк Анатольевич Захаров почти божество…

— Э-э! То в театре! Это место, где ты, как режиссер, постоянно. Я что: сходил разок в режиссуру, или кто другой — снял раз в пять лет что-то… А тут…

— А актерские желания у вас остались какие-то нереализованные? Несмотря даже на то, что вы заняты во многих спектаклях «Ленкома», много мелькаете на экране…

— «Мелькаете»? Вот-вот!  Ваш вопрос можно адресовать любому артисту, и ни один не скажет вам: «Все, мамаша, я закрываюсь — отдал уже столько, что теперь пошел на отдых». Ни один артист (даже их самых-самых разлюбимых актеров старшего поколения) этого не скажет. Скажут: «Матушка, да я еще могу и хочу работать в полную силу». Как только в актерской жизни наступает успокоенность, это уже нехороший признак.

— Вы долго восстанавливаетесь после того, как отдали часть себя, часть души и интеллекта какой-то роли?

— Я таких медицинских исследований никогда не проводил. Да и профессия моя (для меня!) не граничит с психиатрией. Для меня это – веселое дельце.

— В «Ленкоме» актер любим, уважаем?

— А кого еще любить в театре? Актер – это парадная часть театра, но театр состоит из огромного количества людей – монтировка, гримеры, костюмеры… Они все молодцы, но львиную долю благодарности получают актеры, особенно от зрителей.

— Трудно всю жизнь быть на виду? Держите контроль над собой?

— Конечно. Знаете, как говорят: «Когда женщина у гроба родного мужа рыдает, она все равно думает о том, как она выглядит». Вполне естественно, что и у актеров так же. С годами, конечно, какие-то «антитела» выработались, например, не шарахаешься уже от щелчков фотоаппарата, но все равно…

 — Роль Пуговичника в «Пере Гюнте» — это «ваша» роль?

— Если бы ее сыграл другой артист со своей собственной, иной психофизикой, а мне пришлось влезать бы в этот рисунок, то… А так, это было созидание вместе с режиссером-постановщиком. Каждый актер внутри этого спектакля был созидателем, с которым никто не разговаривал менторским тоном. Ведь на сцене я сам в предлагаемых обстоятельствах… Марк Анатольевич всегда идет от артиста, корректируя и направляя его, дает возможность найти в самом себе те грани, которые до этого времени не были известны и не были видны. Это замечательное качество — педагогическое и режиссерское.

—  Вы довольны этой ролью? Гамбургский счет свой ведете?

— А вы знаете, что такое «гамбургский счет»? Это цирковые борцы договаривались между собой, кому лечь, кому проиграть на арене, а потом собирались в Гамбурге у господина Кларксена, закрывались и сходились по-честному, чтобы понять, кто чего стоит. Поэтому «гамбургский счет» в отношении того, почиваешь ли ты на лаврах, хорош ли ты – ерунда. Каждый день я думаю: «Вот куда тебе надо стремиться, вот куда расти!» Был такой артист Николай Анненков, и в одном из предсмертных интервью он сказал: «Я только сейчас стал понимать, как надо играть!». Иногда можно роль играть десять лет, и только потом правда тебе откроется импульсным озарением. У актера бывает внезапное попадание в истину. Если оно случилось – это огромное удовольствие и радость. Глаз горит, энергия появляется, чувствуешь правдивое состояние… Я же вам говорю, что веселенькое дельце — профессия моя.

 — Сколько может жить театральный спектакль? Вот «Юнона и Авось» живет уже 30 лет… А «Пер Гюнт» сколько жить будет?

— Не знаю, по-моему, тут рецептов нет. Непредсказуемые вещи: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется».

— У каждого артиста есть поклонники. Какие у вас отношения с вашими?

— Они пресс-конференции устраивают, пишут что-то, отсматривают почти  каждый спектакль. Следят: «А он вот это так сегодня сказал» или «А вчера он это так-то сделал». Для меня это так забавно. Конечно, раньше это было живое общение, теперь все ушло в электронные виды.

— А у вас есть свой сайт?

— Наверное, есть. Кто-то занимается этим, но не я. Я веду переписку, отношусь с внимательностью и нежностью к этим людям, которые остановили свое внимание на моей персоне, избрали меня вдруг для кратковременного интереса.

— Был ли у вас какой-то предмет обожания в профессии?

— Евгений Павлович Леонов. Я присматривался к нему – мне была загадочна его органика, его форма существования была для меня запредельна. Я плохо понимал, из чего, «из какого сора растут стихи, не ведая стыда». Я видел перед собой гения, человека, одаренного Богом.

— Он так и остался для вас загадкой?

— Как и многие другие, интересные мне актеры, у которых я постоянно учусь: они так лихо что-то делают, а я вот так не умею…

— До сих пор пытаетесь учиться?

— Каждый день. Как учусь, даже разговаривая с вами.

— Но прессу не терпите… По первой интонации мне показалось, что…

— Да бросьте! Это так… Я в стэндбае нахожусь перед первой репетицией.

— Напряг все же существует перед выходом на сцену?

— А как же! Это дело волнительное, непростое.

— Что вам нравится больше – репетировать или играть спектакль?

— Конечно, репетиции — это более творческий процесс: тебя все время кидает из крайности в крайность вместе с режиссером, который либо идет следом за тобой, либо заставляет идти за собой, когда ты уже находишься в тупиковой ситуации… Когда вдруг из ничего получается что-то – это всегда прекрасно.

Беседовала Екатерина Омецинская

Фото: Вячеслав Гурецкий