«У меня было чувство вины, что он умер, а я еще хожу…»

Я пришла в гости к Маргарите Георгиевне Арсеньевой и сразу же была очарована хозяйкой. Маленькая, подвижная, улыбчивая и жизнерадостная, совсем не скажешь, что этой женщине 89 лет!
 
Мы расположились в уютной, по-старинному обставленной комнате-кабинете: здесь Маргарита Георгиевна  работает. Она – известный германист, 33 года преподавала в Санкт-Петербургском университете, а сейчас, несмотря на преклонный возраст, овладела компьютером и пишет учебник «Немецкая грамматика» для студентов.

Свой рассказ о жизни в блокадном городе Маргарита Георгиевна начала издалека, с 1917 года, когда после революции ее родные потеряли все свое имущество, а дед-немец был «освобожден от необходимости взымать квартирную плату с жильцов», как остроумно сказала моя собеседница. К моменту ее рождения вся семья ютилась в двух комнатах в большом доме, еще недавно принадлежавшем им целиком. Немецкая фамилия Больдеман и сомнительное происхождение сыграли в судьбе семьи Маргариты Георгиевны роковую роль: отец был арестован и расстрелян в 1938 году, двоюродный брат – гениальный лингвист – сослан, любимая тетка умерла, поехав вслед за сыном, а младший брат, в первые дни войны ушедший на фронт добровольцем, погиб в лагерях. Но самой юной Маргарите Больдеман сопутствовала неправдоподобная удача, которую можно назвать чудом. Она с детства была пленена немецким языком, и, окончив немецкую школу, решила поступать в университет на кафедру иностранных языков. И вот дочь врага народа, немка Больдеман, даже не комсомолка, была зачислена в университет. Должно быть, на преподавателей произвело такое сильное впечатление ее знание немецкого языка и литературы.
 
Маргарита успешно окончила первый курс, и тут началась война. Первые военные месяцы прошли почти незамеченными для юной девушки, которая, по ее словам, «родилась с носом в книге»: она по-прежнему много читала, а рядом была заботливая мама.

— Я помню, что почти сразу же ввели карточки, но видимо продуктов еще хватало, потому что мы с мамой даже не весь хлеб выкупали. А потом стало тяжело с едой. Хоть это совершенно не похоже на мою маму, но почему-то у нас не было никакого запаса ни круп, ни муки. Спасло нас то, что после ареста отца мама устроилась работать на небольшой винный заводик. На заводе была лошадь, которая возила подводу, а когда начался голод, то ей не дали околеть, забили, и всем сотрудникам раздали ее мясо. Тогда я впервые попробовала конину: это не вкусное, сладковатое мясо, но мы были рады и ему. В другой раз маме выдали бутылку с сиропом, который добавляли в вино, а еще она достала кукурузную муку. Вот таким образом мама и поддерживала меня. Я была и осталась на всю жизнь неприспособленным к быту человеком, а вот моя мама была очень практичной и витальной женщиной, она все время заботилась обо мне, не думая о себе, и если бы не мама, то я бы не выжила в блокаду.

— А что было самым тяжелым в блокаду — голод, бомбежки?

— Бомбежки и артобстрелы, конечно же, были страшны. Сначала мы выбегали из дома, спускались вниз, но потом перестали, слишком часто объявляли воздушную тревогу, не набегаешься. Самым тяжелым был холод в сочетании с голодом. В тот год была очень морозная зима, отопления не было, не работали ни канализация, ни водопровод, а за водой мы с мамой ходили на Неву. На детских саночках с трудом привозили издалека ведро с водой и большой эмалированный кувшин (он сохранился у меня до сих пор), и помню, как однажды, когда мы из последних сил дотащили воду, возле самого дома этот кувшин у нас опрокинулся, и вода вылилась…
 
— Какое самое сильное впечатление о блокаде у вас осталось?

— У меня осталось в памяти, как зимой 1942 года я шла по Первой линии, и увидела, что на Кадетской линии у двери дома на ступеньках сидел скрючившись мальчик-подросток, и я поняла, что он замерз. И я шла мимо с таким чувством вины за то, что он умер, а я еще все-таки хожу.

— Как протекала ваша жизнь в блокадном городе, чем вы занимались?

— Я продолжала учиться в университете. Многие иногородние ребята сразу же, как началась война, разъехались, и в результате я осталась одна из своей группы. На первом этаже филологического факультета была большая комната, которая называлась «преподавательской», и там в разных углах сидели преподаватели и студенты. Доцент Ирина Петровна Иванова, жившая неподалеку, приходила в университет, садилась на стул напротив меня и мне одной читала курс лекций по введению в германскую филологию. Потом она говорила, что ей это помогло выжить, так же, как и мне. А 12 марта 1942 года в университете объявили эвакуацию.

…Эвакуировалась Маргарита одна: любимая мама оставалась в Ленинграде с двумя беспомощными тетками, одна из которых уже была лежачей. По льду через Неву дошли с мамой до Финляндского вокзала, там на поезде эвакуировавшихся везли до Ладожского озера, а оттуда по Дороге Жизни на большую землю. Маргарите повезло, и пока их полуторка ехала по льду, не было воздушных налетов. Дорога в Саратов была нелегкой: по пути девушка оказалась в Пензенском госпитале, где снова страдала от голода и одиночества. В  Саратове, куда Маргарита все-таки смогла добраться, она продолжила учиться, и не могла дождаться возвращения в родной город. Но когда в сентябре 1944 года началась реэвакуация, возникла проблема: студентку по фамилии Больдеман не хотели везти обратно в Ленинград. Но ей все-таки удалось вернуться…
 
Маргарита Георгиевна рассказывает об этих давно минувших днях так, как будто все это случилось недавно, заново переживая те трагические события. Но, несмотря на страшный опыт, она осталась жизнерадостным и открытым человеком. Мы разговаривали не только о войне, но и современной немецкой литературе, спорили про Гитлера и Сталина, и даже полистали журнал мод. Маргариту Георгиевну интересует все, что происходит в мире, она любит людей, свой родной город и немецкую литературу, которой посвятила всю свою жизнь.

Виктория Аминова